Nature Morte. Строй произведения и литература Н. Гоголя

Если мы вычеркнем из нашей онтологии кукольного «вещное», то получим марионетку, кукольно-марионеточный театр… Не в этом ли основное отличие марионетки от куклы (хотя, признаюсь, устанавливая его, сомневаюсь в том, что оно было исторически устойчивым)? Скорее, это отличие выражает развитие средств технической орудийности, участвующей в репрезентации кукольного действия. И столь ли принципиален разрыв между старой формацией кукольного и новой? Если да, то не имеет ли марионетка свой путь становления (сценические машины), а кукла свой (маска)? Не будем забывать, что первоначально кукла – вещь-орудие, полезная вещь, которая извлекается из окружающего материально-природного фона, обрабатывается, наделяется утилитарными или символическим значениями, сакрализуется. Задумаемся об этом извлечении из фона. Пока вещь находится в собственной среде, она и не вещь, а неопределенная масса признаков материальной среды. Но как только мы извлекаем из нее отдельный предмет, то сразу получаем вещь, те качества, которыми обладает извлеченный предмет индивидуально и которыми до этого он не обладал. Цветок, извлеченный из цветочной клумбы, это уже этот цветок, а не просто момент вещности, приписываемой клумбе, – собрание цветов, запах, пышность и яркость цветения, – цветок получает имя. Другими словами, вещь становится вещью, получая индивидуальное имя, имя собственное, а не родовидовое[306]. Остенсивное определение вещи – это (эта, этот, эти) – и есть имя вещи. Далее, кукла наделяется качествами близости к человеческому миру. Первоначальная связь с куклой – это ее изготовление и отделка, она изготавливается и, следовательно, получает первые характеристики того, из чего сделана. На первый план выходит тактильный опыт. Сработанная мастером кукла (как и маска) рождается из множества касаний, устанавливающих форму ее индивидуального подобия; она вся в близости с тем, кто ее касается. Ощущаемость и сопротивление материала, вещность вещного привносится. В кукле нет и не может быть ничего самопроизвольного. Древнейшее кукольное бытие чисто тактильно, его воспринимают касанием, кукла – не мертвая вещь, а живая, точнее, оживающая и живущая пока длятся касания. Процесс изготовления куклы сакрализуется, ведь изготавливающий куклу (маску, икону) должен быть охранен от заражения мертвым. Все важно: размер, материал, тяжесть, гладкость или мягкость, цвет, освещение, теплота или холод. Куклы раскрашиваются, покрываются знаками, превращаясь в могущественные фетиши человеческого бытия. Ощупывание, паутина касаний, отделка и прочее исподволь вводят игровой момент и за ним, естественно, – обширное поле примитивного символизма. Правда, игровой момент был бы невозможен без отмены сакральных качеств (запрета на касание). Десакрализация как сближение с мертвым (что было запрещено во всех древних культурах). Это моя кукла, другая кукла – это другая, не моя, другая кукла переходит в фетиш. Древнейший, если не первоначальный, запрет на касание: не трогай, не касайся, не подходи! Запрет на касание другого, мертвого (мертвое заражает и убивает). Но затем на переходе в символическую функцию запрет на касание отменяется, смысл придается всем движениям, позам куклы. Восприятие «вещи» как куклы – мимесис мертвого, т. е. оживление.

4

Два процесса идут рука об руку, а временами даже навстречу друг другу: персонификация, «оживление» вещи (анимация/витализация) и деперсонификация человеческого. Кукла удовлетворяет обоим этим условиям. Можно, например, сказать, что этот человек похож на куклу или подражает ей, но когда мы говорим, что кукла подражает человеку, то сразу же образуется запретная область, в которую нет доступа, как нет его к душам автоматов, мертвых вещей, к природным явлениям и их «тайнам», – иной мир, и это мир кукольного, в полном смысле слова, – мир мертвых жизней. Если человек способен подражать кукле, то кукла неспособна подражать человеку, или, точнее, она подражает неподражанием. Человеческое от нечеловеческого отделяет порог неподражания. Подражая, человек присваивает себе только то, чему может подражать, и чем искуснее он это делает, стремясь обезопасить себя, тем менее соблюдает правила перехода от подражаемого к неподражаемому.