Неоконченное путешествие Достоевского

Понятие полифонии (как и сонатной формы) происходит из риторики и было заимствовано средневековыми музыкальными теоретиками из критики словесности: Бахтина можно рассматривать как ученого, вернувшего этот термин в литературу. <…> В историческом контексте… сакральная полифония была музыкальным эквивалентом аллегории, то есть музыкальной одновременности ветхозаветных событий и их новозаветных аналогов [Emerson 2011: 87–88][163].

Точно так же идеи Бахтина о присвоении Достоевским некоторых ключевых приемов менипповой сатиры, хотя и стали аксиомами, всегда могут быть пересмотрены учеными[164]. В более поздних манифестациях этого жанра Нортроп Фрай решил заменить «довольно обманчивое выражение „мениппова сатира"» словом «анатомия» и пришел к выводу, что ключевой ингредиент романов анатомии и гибридных образований (таких как как roman a these[165]) – читательское восприятие бесформенности произведения. «Едва ли найдется автор художественных произведений, испытавший на себе влияние [анатомии], которого не обвинили бы в хулиганстве» [Frye 1957а: 312]. Метьюрин и Достоевский с самого начала творческого пути подвергались критике за «бесформенность» своих сочинений. У каждого из них аналогии с музыкой – вариации на определенные темы, экспозиции, репризы и, прежде всего, полифония – могут прояснить порядок и структуру, когда не работают такие инструменты, как анализ линейного развития сюжета, типичного для «чистого» реализма и традиционной структуры повествования.

Для нас идея Брукса о мелодраматической традиции как третьем звене особенно полезна, так как она позволяет указать на непосредственный источник приемов менипповой сатиры, которые привлекали и Метьюрина, и Достоевского. Метьюрин действительно написал множество мелодрам и поначалу был более известен скорее благодаря им, чем своим романам, в которые он намеренно привносил многие приемы мелодрамы. Как заметил один автор, «готические приемы по существу визуальны, поскольку подчеркивают драматические жесты и действия в своих картинных эффектах, превращая читателя почти что в театрального зрителя» [Howells 1978:16]. Другой исследователь указывал, что готические романисты были «первыми, кто заметил и выдвинул на первый план драматический метод, ставший с тех пор банальным для теории повествования» [Varma 1981: 43]. Более того, сам Достоевский мечтал стать драматургом: вероятно, в силу этого его произведения полны «режиссерских указаний» и драматических диалогов [Terras 1981:84–85], а его романы, хотя в них почти отсутствуют подробные описания обстановки или ремарки, по сути являются драматическими произведениями. В частности, в сценах скандалов писатель использует жесты, движения и персонажный репертуар мелодрамы.

Мелодраматический модус с его вниманием к табу, моральным оккультизмом, изображением персонажей в их первичных психических и этических ролях, с усиленной риторикой, стремящейся к возвышенным эффектам, – очень близок к готической традиции, хотя готика окрашивает все эти темы более глубокой двусмысленностью, так что преобладает атмосфера светотени. «Мельмот Скиталец» – это, пожалуй, в первую очередь готический роман, который, как и другие произведения жанра, посвящен взаимодействию сверхъестественного и фантастического. В готических романах конца XVIII – начала XIX веков возрастала повествовательная сложность. Их авторы пытались, в манере, напоминающей мениппову сатиру и мелодраму, включить, как заметил Дэвид Пунтер, «элементы, почерпнутые из различных литературных и сублитературных областей: космический размах и мощные эмоции трагедии, поэтическую плотность образов, насилие, сверхъестественное и яркий колорит легенд и фольклора» [Punter 1978:403]. «Мельмот Скиталец» в большей степени, чем какой-либо другой готический роман, воплощает это ошеломляющее литературное разнообразие. То же можно сказать и о романах Достоевского, особенно об «Идиоте», «Бесах» и «Братьях Карамазовых»: каждый из них демонстрирует широчайший диапазон литературных влияний[166].