Неожиданная правда о животных. Муравей-тунеядец, влюбленный бегемот, феминистка гиена и другие дикие истории из дикой природы

В то время экземпляры для изучения были малочисленны и редко поступали. Разные виды крупных человекообразных обезьян – шимпанзе, горилл и орангутанов – путали и объединяли. Это затрудняло их классификацию. Сам отец систематики Карл Линней сначала делил человекообразных обезьян на две: более и менее антропоморфных. Первую категорию он назвал Homo troglodytes, которую обозначил как второй вид людей («пещерный человек») [559], в то время как вторую именовал Simia satyrus, совершенно по-другому устроенных («обезьяна-сатир»)[560].

Неуютная близость человека к этим поедающим экскременты похотливым животным не понравилась аристократу Жоржу-Луи Леклерку, графу де Бюффону, который излил характерным презрением попытки Линнея их классифицировать. Бюффон состряпал собственное, еще более эксцентричное решение: он предположил, что шимпанзе – или «жокко́» [561], как он их назвал, – на самом деле молодые орангутаны. Тот факт, что взрослое существо у него было огромным рыжим зверем, а его отпрыск – черноволосым и скромных размеров, не смущал графа, указывавшего: «Разве в человеческом роду у нас нет сходного разнообразия?»[562] Лапландец и финн, утверждал он, тоже совершенно разные, несмотря на то что живут в одном климате (что, возможно, было камешком в огород его скандинавского соперника по систематике).

Бюффон посвятил множество страниц своей энциклопедии подробным описаниям поразительного сходства между обезьянами и людьми, вплоть до упоминаний «мясистых задниц»[563]. Но такие физические аналогии его не задевали. Напротив, он интерпретировал сходство человекообразных обезьян с человеком при полном отсутствии у первых всякой «силы мысли и речи»[564] как окончательное доказательство, что человек «одушевлен высшим началом»[565], которое давало ему превосходство над этими тварями. Всякая система, в которой они оказывались рядом, была, по его мнению, глубоко унизительной. Линней отомстил графу, назвав некое растение Buffonia tenuifolia [566] – укол в слабое (tenuous) понимание французом систематики.

К тому моменту как Дарвин в 1859 году опубликовал «Происхождение видов», поиск характеристик, которые отделили бы нас от наших кузенов-обезьян, стал срочной задачей науки. Возглавил эти поиски научного грааля один из самых мрачных светил в естественной истории сэр Ричард Оуэн. Оуэн оказался на вершине научного истеблишмента, став самым знаменитым сравнительным анатомом Британии и даже обучая зоологии детей королевы Виктории. Но он обладал завистливой натурой и беспощадными амбициями. Он даже был внешне похож на отрицательного персонажа. Тощая фигура, выпученные глаза и блестящая лысина делают его точной копией мистера Бернса из Симпсонов, ну разве что не столь желтым.

Глубоко религиозный человек, Оуэн был яростным противником эволюционных идей Дарвина. Он не мог принять, что человек – всего лишь «преобразованная» обезьяна. Поэтому он видел свою миссию в определении физического источника уникальности человеческого рода. Первым, на чем он остановился, был мозг, в котором нашлась троица подходящих «подозреваемых», включая, что наиболее существенно, маленькую складку серого вещества, известную в то время как «малый гиппокамп» [567]. Оуэн заявил, что этот невинный бугорок есть только у человека, а потому должен быть местом, где находится человеческий разум и источник человеческого «предназначения как верховного господина этой земли и низшей твари»[568]. Это открытие позволило Оуэну уверенно выделить человека в собственный снобистский класс, который он недвусмысленно окрестил Archencephala, «архимозглые»[569].

Дарвин, услышав об утверждениях Оуэна, саркастически прокомментировал в письме коллеге: «Интересно, что сказал [бы] на это шимпанзе?»[570]

Сколь бы острым ни было это приватное высказывание Дарвина, публичным препарированием теории Оуэна занялся дерзкий биолог Томас Генри Гексли (Хаксли). Гексли, который называл себя «бульдогом Дарвина», твердо считал, что наука должна быть отделена от религии. Он заявлял: «Мне не стыдно числить среди своих предков обезьяну, но я стыжусь родства с человеком, который использует свои великие дарования для того, чтобы затемнять истину» [571][572]. Он начал самостоятельно изучать мозги приматов. Вскоре он распознал масштаб ошибки Оуэна – и увидел приятную возможность «пригвоздить… этого лживого лицемера… как коршуна к двери сарая»[573].

В серии публичных столкновений и научных работ Гексли выставил Оуэна обманщиком и плагиатором, который не только скомпоновал свою теорию, копируя рисунки мозга шимпанзе у других анатомов (коих он очень кстати забыл поблагодарить), но при этом проигнорировал их недвусмысленные описания малого гиппокампа шимпанзе. Собственные методичные вскрытия Гексли показали поразительное сходство между мозгом шимпанзе и человеческим мозгом. Он сравнил теорию Оуэна с «коринфским портиком, построенным из коровьего навоза»[574].