Никита Хрущев. Вождь вне системы

Самым мощным политическим оружием в руках Берии был национальный вопрос. На XIX съезде, вопреки руссоцентричности других ораторов, он уже высказывался в пользу меньшинств; не обошел эту тему и в похоронной речи[270]. Обозначив русификацию партийного и государственного аппарата республик как очередное нарушение норм в последние годы Сталина, в мае правительство начало продвижение местных — нерусских — работников в республиках. По наводке Берии Президиум постановил, что первый секретарь в каждой республике должен быть представителем ее коренной национальности, официальную корреспонденцию призвали вести на национальных языках и увольнять должностных лиц, их не знающих.

Тысячам русскоязычных чиновников грозило оказаться не у дел. Их собирались заменить на нерусских, которые, в свою очередь, считали бы Берию своим благодетелем, создавая костяк его нового аппарата. В основном меры Берии были направлены на смягчение национальных проблем в Прибалтике и на Западной Украине, где скрытое недовольство ушло в подполье после подавления открытого вооруженного сопротивления. Это можно было считать совершенно здравой политикой, если бы она не была основана на сведении счетов и не была направлена на укрепление власти единичного лидера. К тому же существовали убедительные свидетельства того, что именно Берия использовал украинский и другие аппараты внутренних дел для шпионажа и подрыва местных партийных органов[271].

Тогда же в Латвии и Литве русских руководителей начали обвинять в «крупных недостатках в политической работе» и насаждении русификации[272]. После инструктажа в Москве первый секретарь ЦК КП Латвии Ян Калнберзинь объяснял подчиненным в Риге требование Берии перевести республиканское делопроизводство на латышский язык, а не владеющих им работников отправить на разбирательство в столицу. Воодушевленный новой политикой, сам еле говоривший по-латышски местный министр внутренних дел демонстративно разбил пишущую машинку с русской клавиатурой.

Хрущев признавал, что предложения Лаврентия Павловича нельзя считать совсем неправильными — его перестановки могли уменьшить там национальный антагонизм, — но возражал против методов исполнения. Своими начинаниями Берия не только обходил партию, он ее подрывал. С точки зрения Никиты Сергеевича, заменяя республиканских начальников безопасности, он наступает на пятки КПСС. А 2 июня Берия окончательно вышел за рамки своих полномочий, предложив «меры по оздоровлению политической обстановки в Германской Демократической Республике», которые предполагали «не проводить политику строительства социализма»[273]. Молотова чуть удар не хватил: Берия предлагал отдать Восточную Германию капитализму.

Положение в ГДР действительно было критическим: «серьезно недовольные» жители массово бежали на Запад. К 1953 году страна потеряла почти 450 тысяч человек, в том числе коммунистов[274]. Берия рассчитывал сделать немецкий социализм более либеральным и этим свалить ношу с советской совести. По слухам, когда 16 июня в Восточном Берлине вспыхнуло восстание из-за 10-процентного повышения норм выработки и с Бранденбургских ворот сорвали красный флаг, СССР не сразу ответил на запрос германского правительства ввести войска — Берия больше не поддерживал идею коммунистической империи. Но он столкнулся с несогласием своих более преданных коммунизму коллег. В конце концов ему самому пришлось ехать в Берлин для урегулирования ситуации; с его подачи туда ввели танки, и в результате столкновений погибли десятки людей, тысячи были арестованы, многие расстреляны[275].

Кремлевцы подозревали начальника госбезопасности в обострении германской проблемы для усиления собственной популярности: политика отказа от целенаправленного социализма привела бы к окончательной ликвидации ГДР, поставив под угрозу существование всего социалистического лагеря[276].

После войны Сталин действительно не исключал, что существование объединенной Германии — нейтральной и безоружной — будет безопаснее, чем создание двух германских государств. Берия собирался наконец воплотить эту идею. Хрущев вспоминал его слова: «Нам нужна мирная Германия. А будет ли там социализм или не будет, нам все равно». Молотов же считал, что такой подход — это «капитуляция перед американцами»[277]. Хрущев его поддержал, и идеи Берии не прошли. Вячеслав Михайлович был так благодарен Никите Сергеевичу, что предложил перейти на «ты». Для Хрущева это было честью, знаком достижения кремлевского олимпа: Сталин обращался к Молотову «Вячеслав», а в ранние годы вообще игриво — «Молотштейн» — и писал «жму руку»[278].