Никита Хрущев. Вождь вне системы

Авторы не иронизируют. При всем критическом отношении к коммунизму, Кремлю и Хрущеву, они считали, что его вера в «советскую сказку» заставляла верить и всех других. Вайль, один из лучших писателей диссидентского поколения 1970-х, с которым я подружилась в Нью-Йорке, не думал, что «оттепель» без Хрущева состоялась бы вообще: «Были бы послабления, пока над Маленковым, который всегда искал себе начальника, не встал бы, например, ультраконсервативный Молотов, и тогда прости-прощай частушка о „блинках“». И правда, теряя поддержку Хрущева, Маленков подружился с Молотовым и начал соглашаться с его, часто консервативными, взглядами[345].

«Русскому человеку нужно величие, свершение, — объяснял Вайль, — колбасу хотят, когда ее нет, но скучный достаток советским людям уныл».

До славы Евтушенко было еще несколько лет, но в ожидании поэтического бума начинались международные культурные контакты. В конце 1953 года в Москве прошли выставки современных художников Индии и Финляндии, открылась постоянная экспозиция Музея изобразительных искусств имени Пушкина (до этого музей был целиком занят выставкой подарков «товарищу Сталину к 70-летию»). В 1955-м там же выставили шедевры европейской живописи из Дрезденской галереи — перед их возвращением в ГДР. В том же году комсомольцы летом отправлялись не только на целину, но и в Варшаву на Всемирный фестиваль молодежи и студентов, где впервые встретили своих иностранных сверстников. А через год в Москве и Ленинграде показали работы Пабло Пикассо, вызвавшие шок у посетителей: многие даже не знали, что искусство может быть таким — кривым, бесформенным и прекрасным. Наконец, в 1957 году Москва принимала гостей своего собственного молодежного фестиваля. СССР тогда и правда стал центром «мирного сосуществования» — невиданные доселе иностранцы, и не только из социалистического лагеря, гуляли с советскими гражданами по одним и тем же улицам, открывая для них незнакомый мир с джинсами и джазом.

К концу 1954 года Маленков почти потерял политический вес. В июне его имя перестало быть первым в официальных документах, теперь все члены Президиума стояли в алфавитном порядке, а к ноябрю Хрущев председательствовал на заседаниях, и Булганин подписывал документы от Совета министров[346].

31 января 1955 года пленум ЦК КПСС, «рассмотрев организационный вопрос о т. Маленкове», посчитал, что он «проявляет нерешительность, не занимает определенной позиции» при рассмотрении важных вопросов: «Товарищ Маленков не проявил себя также достаточно политически зрелым и твердым большевистским… руководителем»[347]. Его обвиняли в снискании дешевой популярности и отсутствии мужества, в вилянии и пособничестве Берии, а Маленков послушно оправдывался.

Театр Комеди Франсез едет из Парижа в Москву на гастроли

1954

[Семейный архив автора]

Снова и снова вставал вопрос о том, что сказать партии о преступлениях Сталина. Каганович заметил, что, хотя «факты, касающиеся Берии, верны, я внутри страдаю из-за этого, но что более важно, интересы партии или личные интересы?»[348] То есть цель оправдывала средства. Ворошилов же настаивал, что «партия должна знать правду», виня Маленкова в том, что не отошел от Берии и действовал, как «слепой в [его] руках»[349]. Пока же решили не связывать усиление критики Сталина и понижение Маленкова, и 7 февраля Президиум постановил понизить его до заместителя премьер-министра.

Об этой политической экзекуции Твардовский писал: «Все так, но жаль, что и в свое время всем казалось, что не этому лицу эта должность, но все-таки подавляли в себе это, искали оправдания… привыкали к „значительности“ его профиля и т. п. Тяжкое впечатление, как в полчаса увял этот человек, исчезла вся его значительность, был просто толстый человек на трибуне под устремленными на него указательными пальцами протянутых рук президиума, запинающийся, повторяющийся, „темнящий“, растерянный, чуть ли не жалкий. Странно, что у него не хватило ума в свое время отойти в сторонку чуть-чуть, быть вторым, неужели так хотелось быть первым? Руби дерево по себе. Жалка и безнадежна его дальнейшая судьба»[350].