Никита Хрущев. Вождь вне системы

Он сам «стрелял себе в ногу» перетрясками. С одной стороны, требовал лучшей экономики, жалуясь, что на Западе конкуренция и прибыль залог успеха, а мы не можем из-за плановой системы[728]. С другой — с нетерпимостью советской идеологии искоренял ростки такой конкуренции в СССР. В начале 1960-х Хрущев решил закрутить гайки против «цеховиков» — взяточников и спекулянтов — тех, кто в условиях дефицита пытался заткнуть предпринимательские дыры.

Уголовный кодекс пополнился целым рядом жестких законов. Валютчик, взяточник или расхититель, обогатившийся больше чем на 100 000 рублей, теперь мог получить высшую меру наказания. Суровая кара, предложенная первым секретарем для борьбы с преступлениями по наполнению личных карманов, не была новым явлением в отечественном уголовном праве. После революции 1917 года махинации черного рынка приравнивались к особо опасным преступлениям вплоть до расстрела. Но тогда почти все преступления против нового государства считались особо опасными, а теперь страшные меры установили по настоянию человека, который требовал справедливости к узникам ГУЛАГа. Он пытался смягчить политические преступления, но экономические были для него непростительны. В начале своей карьеры он был противником нэпа и таковым остался почти до самого ее конца.

Была и еще одна причина. Американские гиды выставки 1959 года говорили мне, что в нетерпимости Хрущева «виноват» Никсон. Во время «кухонных дебатов» вице-президент сказал, что из-за недостатка выбора появляются всевозможные спекулянты. Этот разговор подтвердил его переводчик Акаловский: «Никита Сергеевич разозлился, что Никсон знает о СССР что-то, чего он не знает, еще и бросает ему в лицо с наставлениями». Хрущев повернулся к какому-то помощнику: «Разберитесь, что это там американцы врут». Сергей Федосеев (в прошлом резидент Берии в Белграде), который отвечал за контрабанду и валютные операции в незадолго до этого созданном 2-м управлении КГБ — оно занималось контрразведкой, — говорил, что доклад об экономических преступлениях, вскоре представленный первому секретарю, подтверждал информацию вице-президента[729]. И Хрущев ответил на это суровым законом.

Черный рынок западных денег был невероятно прибыльным. Все началось с Московского фестиваля и хрущевской собственной политики международных обменов. Ученые, писатели, актеры, спортсмены стали ездить за кордон. Счастливым командировочным разрешалось поменять от 15 до 30 рублей, около 60 долларов. Но чтобы иметь достаточно денег на технику и другие иностранные диковинки, они были готовы покупать валюту по пятикратной цене у главных ее тогда поставщиков — иностранных туристов, студентов Института Азии и Африки, предприимчивых офицеров из арабских стран и дипломатов, не чуравшихся прибавки к зарплате.

Московскими «королями» фарцовки считались Ян Рокотов, Владислав Файбишенко и Дмитрий Яковлев. Осенью 1960 года, после директив Хрущева и создания специального 2-го управления госбезопасности для оперативного разбирательства с экономическими «врагами», все трое были задержаны с поличным. Рокотова, по кличке Косой, арестовали на Ленинградском вокзале с чемоданом американского производства (само по себе редкость), наполненным золотыми женскими часами, монетами, рублями, долларами и фунтами стерлингов на 2,5 миллиона рублей.

Гнев Хрущева не имел предела: по действующему законодательству — статья 88 УК РСФСР о нарушении правил о валютных операциях в особо крупных размерах — преступникам давали восемь лет тюрьмы. Уже после ареста Файбишенко и Рокотова вышел новый указ Президиума Верховного Совета СССР, что срок наказания за контрабандную деятельность увеличен до 15 лет, и по вторичному суду валютчики эти 15 лет получили. Но первому секретарю этого было мало. «Да за такое самих судей судить надо!» — гремел он[730]. Тогда как раз в Кремль пришло письмо (вероятно, специально организованное) от рабочих ленинградского завода «Металлист», которое Хрущев зачитал на пленуме ЦК КПСС, посвященном борьбе с валютным криминалом: