Никита Хрущев. Вождь вне системы

Мы, простые советские люди… убедительно просим вас быть беспощадными к этим отбросам, жалким подонкам и негодяям, гадкие души которых пусты, а они набрались наглости и перестали уважать советский строй. Они хуже предателей, они давно уже трупы, и мы просим вас, чтобы таким же другим неповадно было, приговорить всю эту преступную шайку к высшей мере наказания — расстрелу, чтобы не поганили они впредь неподкупную репутацию честных советских людей, не дышали с нами одним воздухом и не смели называться гражданами СССР[731].

Хрущев полностью соглашался: «Вот что думает рабочий класс об этих выродках!» — и даже накинулся на многолетнего коллегу Руденко, обвинив генерального прокурора в «бездействии» и пригрозив снятием с должности[732].

Указ Президиума Верховного Совета СССР «Об усилении уголовной ответственности за нарушение правил о валютных операциях»

1 июля 1961

[ГА РФ. Ф. 7523. Оп. 77. Д. 161. Л. 1–2]

В июле 1961 года Президиум Верховного Совета принял еще один указ. Подписанный его председателем Брежневым, он устанавливал смертную казнь за экономические преступления «в особо крупных размерах» задним числом[733]. Шелепин, сменивший Серова на посту главы КГБ, и контрразведчик Федосеев из 2-го управления якобы уговаривали Хрущева оставить валютчиков в покое: очередной процесс «может отрицательно сказаться на наступившем потеплении в наших отношениях с Западом»[734], но тот был непреклонен. Дело вернули в суд, который приговорил Рокотова, Файбишенко и Яковлева к расстрелу. Не увенчались успехом и ходатайства об отмене смертной казни для последнего: тот был болен туберкулезом и успел настучать органам на соратников.

Сергей Хрущев в своей книге об отце «Реформатор» почему-то называет Рокотова Петром и отрицает ответственность Хрущева за суровое изменение существующего наказания. Во всем виноват Фрол Козлов, набравший силу во время многочисленных отлучек первого секретаря. Фрол, по мнению Сергея, привлек Хрущева своим несгибаемым консерватизмом; тот пытался сбалансировать своих приближенных — гибкого, избегающего ответственности Микояна и готового к закручиванию гаек Козлова. По его настоянию «запретительные, ужесточающие, наказывающие указы посыпались, как горох из разорванного мешка», — пишет Сергей, и закон 1961 года «Об усилении борьбы с особо опасными преступлениями» тоже был «ноу-хау» Фрола Романовича[735].

В российской вертикали власти вся ответственность, тем не менее, ложится на верхушку. И Хрущев сам, без всякого Козлова, в сердцах клеймил валютчиков. Он с одобрением цитировал рабочих, требовавших для них смертной казни. Закон обратной силы иметь не должен, но к России это не относится, даже для того, кто громил Сталина за нарушения законности. Правда, Сталин врагов придумывал, а фарцовщики злостно нарушали советские правила. Но, устраивая свежие разбирательства задним числом, Хрущев сам подрывал свой авторитет гуманного лидера.

Мама Юля прочитала главу про валютчиков в книге Сергея и в ужасe позвонила ему домой в Провиденс в США. Она не любила спорить со «старшими родственниками», как она называла его и Раду, но сейчас не выдержала: «Ты оправдываешь отца, даже когда оправдать нельзя. От этого он только потеряет репутацию. Нужно пытаться объяснять, а не оправдывать. Иначе нам никто не будет верить».

За делом валютчиков последовали другие экономические процессы, когда судили не только фарцовщиков, но и госчиновников за «хищение социалистической собственности» — будь то воровство или подпольная предпринимательская деятельность.

«Оттепель» привела к изменению психологии. Воодушевленные лозунгом «догоним и перегоним Америку», люди готовы были действовать там, где законодательство отставало. В Грузии, Киргизии и других республиках расцветало промтоварное изобилие.