Никита Хрущев. Вождь вне системы

Все это благодаря коменданту, Сергею Мельникову, который был всецело на стороне новоиспеченного пенсионера. При нем особого присутствия КГБ в дачной жизни не наблюдалось. Я его запомнила как огромного мужчину с гигантскими руками и такой же улыбкой. Он катал нас с Ксенией на плечах и играл «в гири»: мы висели у него одна на левой ноге, другая на правой, а он ступал по дороге как великан.

Обед в Петрово-Дальнем

Конец 1960-х

[Семейный архив автора]

Между тем Хрущев всей душой прикипал к своей даче. В прошлом слесарь и крестьянин, он сумел провести к грядкам водопровод, и за год хозяйство расцвело. В году 1966-м прадедушка начал мастерить теплицу. Справа от дома, где она строилась, штабелями лежали длинные доски и рейки, а огромные рулоны полиэтиленовой пленки для навеса доставали по блату. Частью поделились мама и папа; полиэтилен остался от утепления нашего нового дома в Переделкино. Кое-что досталось от Аджубеев, которые тоже недавно занялись дачей.

Прадедушка уверенно руководил возведением оранжереи. Комендант Мельников, дядя Сергей, Виктор Евреинов, муж тети Лены, дядя Юра, сын Леонида и Эсфири Этингер, и даже мой уже начавший серьезно болеть папа носили доски, клали фундамент и натягивали пленку. А прабабушка выходила из дома проверить, как идут дела, и удостовериться, что дети не лезут под молоток или не прыгают со штабелей.

Мы прыгали, и совсем еще маленькая Ксюша как-то раз очень сильно поранилась гвоздем. Прабабушка ругала меня, как старшую. Я вообще доставляла им много хлопот: то во время длинных обедов сползала со стула и под столом связывала гостям шнурки от ботинок, то хлюпала лапшой, чтобы меня отправили с глаз долой из столовой. Я без конца отлынивала от «трудового воспитания» по прополке сорняков. Хотя оранжерея мне нравилась: там под видом работы можно было уединиться и почитать.

Однажды за чтением «Буратино» меня застала недовольная прабабушка.

— Если ты будешь так вести себя, мама не будет брать тебя на дачу.

— Ну и прекрасно, — выпалила я с облегчением. Больше не надо будет полоть и терпеть диктат хороших манер.

— Дедушка расстроится, если не увидит тебя в следующее воскресенье. И я тоже.

В этом была она вся: сдержанная, строгая и справедливая. Мы все должны были придерживаться некоего набора безупречных стандартов. «Наши поступки всегда имеют значение, — часто повторяла она. — Ты Хрущева, сделаешь хорошо, придерутся; сделаешь плохо, засмеют, поэтому всегда надо стараться».