Никто не выйдет отсюда живым

Но куда интереснее были результаты теста по определению типа личности, который проходили все новые студенты. Согласно этому тесту, Джим был признан импульсивным, беспечным, любящим приключения, но недостаточно дисциплинированным и не умеющим контролировать себя… но, как ни парадоксально, он в то же время оказался застенчивым и интересующимся общественной работой… чрезмерно критично настроенным по отношению к общественным институтам… склонным жаловаться на свою судьбу… и поразительно мужественным с учетом его склонности к литературе и успехов в сочинительстве и общении, которые были отражены в его характеристике из Александрии.

Джим был способен на трюки, требующие виртуозного ума. Когда друзья входили в его комнату, он просил их:

– Выберите наугад какую-нибудь книгу. – Он говорил это хвастливым тоном, но в то же время застенчиво ковырял носком ковер в спальне: этакий скромный фокусник. – Возьмите любую книгу, откройте ее в начале любой главы и начните читать. Я с закрытыми глазами скажу, как эта книга называется и кто ее автор.

Джим обводил рукой комнату, в которой сотни и сотни книг были разложены поверх мебели или просто стопками стояли у стен.

И он никогда не ошибался!

Еще более благородный, хоть и менее запоминающийся поступок Джима – это его помощь одной знакомой, которой он написал курсовик, быстро и мастерски проанализировав значительный объем поэзии. Другому знакомому он написал тридцатистраничное сочинение о лорде Эссексе, одном из любовников королевы Елизаветы, снабдив работу внушительным списком использованной литературы, и все по памяти.

– Мне нужно было написать доклад на тему «Моральная целостность: императив нашего выживания», – вспоминает брат Джима Энди. – А я даже не мог понять, что это за фигня такая. Родители не отпускали меня из дому на пасхальные каникулы, пока я не напишу доклад, а Джим как раз собирался погулять со мной. Я корпел над докладом пару дней, пока за него наконец не взялся Джим и не переписал от начала до конца, вставив в заключительную часть немало собственных мыслей. Доклад получился отличный, и заканчивался он такими словами: «Мы дрейфуем по неясным орбитам, беспомощные и одинокие». Там было еще три-четыре подобных предложения подряд, и хотя это был не совсем мой стиль, я получил за этот доклад пятерку.

Джим связался с небольшой компанией выпускников средней школы Клируотера и стал выпивать с ними. Он напивался на танцах и стоял в углу, изображая дерево; он напивался на вечеринках – однажды, сильно порезавшись, он вел себя так агрессивно и оскорбительно, что доктор в местной больнице отказался принять его.

Но Джим пока еще не пил крепко и беспробудно. Как заметил один его одноклассник, «создавалось впечатление, что он пьет исключительно для того, чтобы опьянеть; в противном случае он не пил вовсе». Для Джима пьянка была особым событием. Но в то же время он искал на дне бутылки утешения.

Один примечательный случай произошел на восемнадцатый день рождения Джима в декабре, когда его поставили на воинский учет. Джим ненавидел армию и пришел в полное бешенство, испытывая в то же время трепетный страх перед этой махиной, которая подчиняет своей власти всех и вся. В 1961 году еще не было общенародного антивоенного движения. Джим не знал формулировки «отказ от службы по религиозным или политическим убеждениям». Поэтому он встал на учет, а затем, вернувшись, напился в стельку. Родственники Джима рассказывают, что его дядя, живший в Клируотере, вынужден был вытаскивать его из одной щекотливой ситуации, которая могла привести к грандиозному скандалу. По-видимому, тот случай был крайне позорным, поэтому его деталей не раскрывают до сих пор.

Примерно в то же время Джим нашел себе убежище: старый отель в пальмовых зарослях между Клируотером и Сент-Питерсбергом, «Галерея и кофейня „Ренессанс“», беспорядочный муравейник из комнат-студий, подмостков, двориков-патио, внесенный в негласный «черный список» – вход студентам колледжа туда воспрещался. Наверное, именно это и привлекло Джима, но больше тянули его туда поэтические вечера, конкурсы исполнителей фолк-музыки и богемная атмосфера.

Управлял «Ренессансом» словоохотливый гомосексуалист лет тридцати пяти по имени Аллен Родес. При первой же встрече Джим услышал от него устный вариант эпического романа: кучу информации, включая историю предков Аллена, которые проектировали Сент-Питерсберг в девятнадцатом веке, крайне преувеличенные истории сексуального характера, произошедшие с ним во время затемнения в Лондоне во время войны, байки о выступлении в мужской труппе Реда Шона, семейное происхождение и сексуальные наклонности каждой кошки, бродящей по лабиринтам галереи, детальные рассказы о нудистском лагере «Сады Эдема» к северу от Тампы, причем каждому новому пассажу предшествовала фраза «Ты просто не поверишь, сейчас в обморок упадешь».

Ален вспоминает, как заметил Джиму, что в нем есть «нечто», как в Элвисе. Он также рассказал Джиму, как во время войны он прогуливался по улицам Лондона в одних трусах, надеясь привлечь к себе внимание.