Никто не выйдет отсюда живым

Джим планировал обеспечить себе хорошую базу для курса кинематографии, который он собирался изучать в Калифорнийском университете в январе. С этой целью, через несколько дней после поступления в университет штата Флорида, Джим подал официальное заявление о переводе и написал запрос в свою старую школу в Вирджинии с просьбой переслать его табель в Калифорнийский университет.

На время последнего, четвертого триместра во флоридском университете Джим поселился в номере 206 отеля «Чероки», обшарпанной гостиницы в деловой части города, чьими основными постояльцами долгие годы были чиновники, навещавшие местных проституток.

– В то время «Чероки» уже не был публичным домом, – говорит Брайан Гейтс, – но репутация оставалась, и для Джима это был родной дом. Там ему было по-настоящему уютно.

Джим сдружился с небольшой компанией, состоявшей из старшекурсников и некоторых преподавателей и профессоров художественного факультета, по большей части – кутил и выпивох. Через две недели он съехал из «Чероки» и снял с двумя новыми приятелями четырехкомнатную квартиру. Теперь он уже отрывался по полной.

Однажды в субботу, напившись вина, они собрались на футбольный матч. По дороге затеяли притворную драку на зонтиках, и Джим украл из патрульной машины полицейский шлем. Его арестовали, надели наручники, а когда он под шумок пытался убежать, шлем пропал. Джиму предъявили обвинения в мелкой краже, нарушении общественного порядка, сопротивлении при аресте и появлении в общественном месте в состоянии алкогольного опьянения.

На следующий день Джим пришел домой к Ральфу Тернеру, профессору истории, для которого он писал работу по Босху. Он признался, что провел ночь в вытрезвителе и теперь опасается, что его заставят переехать обратно в общежитие, когда о случившемся станет известно в университете. Профессор, сам немалый поклонник вечеринок, быстро согласился помочь.

В понедельник Тернер вместе с Джимом сходил в парикмахерскую, нашел ему костюм, потом позвонил декану и сказал, что берет парня на поруки. Джима оштрафовали на пятьдесят долларов (эта сумма у него была, но он не хотел с ней расставаться, поэтому попросил мать прислать деньги, не уточняя, зачем) и дали испытательный срок в университете.

Заступничество Ральфа Тернера и неизменно высокие оценки Джима, а также уважение со стороны некоторых других профессоров спасали его от более строгих санкций. Он продолжал поражать сокурсников и преподавателей.

Для семинара по истории театра Джим написал ироническое сочинение, в котором он интерпретировал пьесу «В ожидании Годо» как повествование о Гражданской войне, потому что среди действующих лиц были Грант, Ли и Раб. По воспоминаниям профессора курса по сценическим декорациям, Джим как-то предложил подвесить над сценой обнаженного мужчину в позе распятого. В другой раз, для пьесы «Кошка на раскаленной крыше», Джим предложил на задней стене расположить пятно света, вначале небольшое, затем растущее все больше и больше, пока к концу пьесы не станет понятно, что это снимок раковой клетки (главный персонаж пьесы умирает от рака).

Затем, не имея никакого актерского опыта, Джим получил одну из двух ролей в студенческой постановке пьесы абсурда «Лифт» Гарольда Пинтера. На афише был указан сценический псевдоним Джима – Станислас Болеславский, созданный из имен великого русского актера и постановщика Станиславского, отца одноименного метода, и польского режиссера Ричарда Болеславского, который работал в Московском художественном театре Станиславского, а затем эмигрировал в США, где стал снимать фильмы.

Режиссер постановки, Сэм Килман, дал Джиму почитать работу Антонина Αρτο, который в тридцатые и сороковые годы двадцатого века писал отчаянные призывы к революции в театре из приюта для умалишенных: «Мы должны признать, что театр, подобно чуме, является недугом, и он заразителен; в этом секрет его притягательности». Джиму понравились эти слова.

– С Джимом было интересно работать, – говорит Кит Карлсон, актер, который играл вместе с ним в пьесе «Лифт». – Каждый вечер, ожидая, когда поднимут занавес, я стоял и гадал, что же он предпримет сегодня. Под него было тяжело подстроиться, потому что он каждый раз играл свою роль по-разному. Он не следил ни за мной, ни за диалогом, ни за соблюдением традиций. Он играл сцены и выдавал свои реплики с интонацией, которая казалась абсолютно немотивированной или по крайней мере неожиданной. Во время спектакля царило какое-то постоянное скрытое напряжение, ощущение, что все вот-вот выйдет из-под контроля.

В те дни [в 1963 году] всех волновали непристойности на сцене, и у нас было несколько поразительно непристойных репетиций. Однако во время выступлений никаких непристойностей не было, хотя с Джимом никогда нельзя было знать наперед.