Никто не выйдет отсюда живым

Она живет на улице Любви,Подолгу зависает на улице Любви.У нее есть дом и сад,Посмотреть, что будет дальше, я был бы рад.У нее есть платья и обезьянки,Ленивые лакеи с бриллиантовыми запонками.Она мудра и знает, что делать.У нее был я, а теперь есть ты.Я вижу, что ты живешь на улице Любви.Там есть магазин, где встречаются существа,Интересно, что они там делаютЛетним воскресеньем и весь год.Думаю, это хорошо… пока.

Но спал Джим по-прежнему везде, где его заставало беспамятство. Он слонялся по бульвару Сансет, пел в группах-однодневках, напивался в стельку со случайными знакомыми. В один вечер он в изрядном подпитии носился по кладбищу Голливуда в поисках могилы Валентино; в другой – играл в матадора с несущимися машинами; в третий – сжег несколько своих дневников и стихотворений на кухне у подружки.

– Тэнди Мартин! Что б мне провалиться!

Джим был приятно удивлен встрече со своей школьной любовью в Нью-Йорке. Это было в середине марта, когда «Doors» снова приехали с недельными гастролями в «Ундину». Тэнди рассказала Джиму, что она замужем за художником, который работает редактором раздела поэзии в популярной андеграундной газете «East Village Other». Джим пригласил ее на ужин в квартиру Джека Хольцмана и ясно дал всем понять, что это не очередная снятая на вечер девушка, представив ее как своего старого друга.

– Робби, это Тэнди Мартин, мы вместе учились в школе… Джек, это Тэнди, она была моей подружкой в старших классах…

После ужина Джим надрался.

– Ты всегда так много пьешь, Джим?

– Не всегда. Э-э-э… иногда я выпиваю больше, – и Джим расхохотался.

Тэнди выразительно посмотрела на него.

– Я тут пил, – сказал Джим наконец, – но я достиг в этом успехов. Теперь я могу сказать, что могу, э… бухать что попало, лишь бы оставаться на одном месте. Каждый глоток – это новый шанс. Еще один мимолетный шанс блаженства.

Невнятная речь Джима лилась как черная патока: одна фраза поэтическая, вторая – несуразная. Они сидели у окна в большой гостиной Джека. Джим уставился на нижний Манхэттен и говорил, не глядя на Тэнди.

– Нам сейчас нужно всем вместе накропать пару песен для второго альбома. У нас их достаточно, но я, э… хочу написать еще несколько.

– У тебя еще остались те дневники, которые ты давал мне почитать?

Джим посмотрел на Тэнди, испугавшись того, что собирался сказать.

– Парочка осталась. Но многие я растерял или спалил по глупости в Лос-Анджелесе, пока был под кислотой. Как ты думаешь, если я вколю себе пентотал натрия, я смогу вспомнить, что писал в них?

Тэнди тихо сидела, сложив руки на коленях, и пристально, с грустью смотрела на Джима. Они оба забыли обо всех остальных людях в комнате.

Джим начал рыться по карманам, извлекая из них скомканные салфетки, спичечные коробки и визитки.

– Тут кто-то дал мне адрес мозгоправа, – сказал он, найдя наконец разорванный конверт. – Вернее, мозгоправши. – Он снова перешел на свой идиотский голос, словно шел по зыбучему песку. – Че скажешь?

– Думаю, должно помочь. Если и не поможет, все равно хуже не будет. И больно не будет.

Джим некоторое время молчал, затем сказал:

– Да не нужен мне мозгоправ, не нужно мне к нему идти, я же не алкоголик. – Затем он пригласил Тэнди послушать его в «Ундине».

– Эй, Джим! – позвал его Рэй через всю комнату. – Пора идти в клуб. Ты готов?

Когда Тэнди пришла в «Ундину», то выяснилось, что Джим забыл внести ее имя в списки приглашенных, поэтому ее отказались пускать. Потом подошел Джим. Тэнди была вне себя от гнева:

– Джим! Черт бы тебя побрал, Джим! Этот парень меня разве что с дерьмом не смешал. Быстро скажи ему, что забыл вписать меня. Скажи ему, а то он меня только что выставил полной дурой.

Джим повернулся к охраннику и процедил:

– Ммм… Это самое, я типа должен был ее вписать. – Потом повернулся к Тэнди. – Теперь все в порядке? – спросил он милым голосом. Потом сказал, чтобы она шла к нему в гримерку, а он подойдет к ней позже, а сам направился в бар, где десяток первых красавиц Нью-Йорка жаждали угостить его выпивкой.