Никто не выйдет отсюда живым

Ахмет, привлекательный сын турецкого дипломата, основал «Atlantic Records» и сколотил на этом неплохое состояние. Его жена устраивала самые модные приемы на Манхэттене. Ахмет знал, что контракт «Doors» с «Elektra» заканчивается, и хотел переманить их в свою фирму, поэтому пригласил Джима на свою вечеринку. Сегодня Ахмет может вспомнить лишь то, что в одну минуту Джим казался южным джентльменом, интересным собеседником с хорошими манерами, а в следующую минуту он был уже вдрызг пьян, скакал по дивану и срывал дорогущие картины со стен. Джекил и Хайд.

Джим отмечал свой двадцать шестой день рождения восьмого декабря 1969 года в доме Сиддонсов на Манхеттен-Бич вместе с Биллом Сиддонсом и его женой Чери, Фрэнком и Кэти Лишандро и Леоном Барнардом. После ужина перед Джимом поставили бутылку бренди, а для остальных забили по косячку. Теперь от марихуаны Джим только становился нервным. Или параноиком.

Джим и Леон как-то невзначай заговорили о том, чтобы вместе снять комедийную ленту, затем разговор перешел на Мика Джаггера. Джим был неожиданно (возможно, саркастически) великодушен, назвав Джаггера «принцем среди людей». Затем он искренне поблагодарил всех за вечеринку и, допив бутылку, клюнул носом и вырубился.

– О боже, посмотрите! – воскликнул вскоре Леон. – Посмотрите на Джима! – Леон вскочил со своего места. Безвольно развалившись на стуле, Джим умудрился вытащить член из штанов и теперь мочился на ковер.

– О господи! – Билл бегом пересек комнату, схватил большой хрустальный бокал и подставил его под струю.

К удивлению Билла, Джим наполнил бокал. Билл взял со стола еще один, и Джим наполнил и его, затем третий. Леон, Фрэнк, Кэти и Чери сползали под стол со смеху.

Потом Фрэнк и Кэти отвезли Джима в офис «Doors», где бросили его на диван в кабинете. Джим так и не проснулся.

Давление становилось невыносимым. Джима тянули то в одну, то в другую сторону. Фрэнку, Полу и Бейбу нужны были деньги, чтобы закончить фильмы, а «Doors» хотели прекратить съемки, полагая, что они отнимают у Джима энергию, которую он должен посвящать группе. Они также хотели, чтобы Джим сбрил бороду и сбросил пару фунтов перед серией концертов, которая начиналась в Нью-Йорке всего через несколько недель. Пэм непрерывно требовала, чтобы Джим бросил карьеру солиста «Doors» и полностью посвятил себя семейной жизни, и уже рисовала себе в воображении картины, как Джим мирно занимается поэзией. И в то же время в судах рассматривалось не менее двадцати исков о признании отцовства. Джим знал, что в предстоящем турне публика будет ждать от него безумств, в то время как он хотел теперь просто стоять на сцене и петь. Адвокаты Джима запрещали ему говорить о Майами, а он отчаянно желал заявить о том, что невиновен и с отвращением относится ко всему этому лицемерно раздутому скандалу. Винс снова начал закидывать удочку про «нового менеджера». Кроме того, на Джима давило то, что он уже не мог пройти по улице неузнанным (поэтому он и отпустил бороду), и это неудобство Джим ощущал все больше и больше.

На следующий день после своего дня рождения Джим сидел на диване, пил пиво и пытался разобраться с многочисленными вопросами, которые задавали Билл и другие пришедшие в офис. Он рассеянно кивал каждому из них, затем перевел взгляд на газету «Лос-Анджелес таймс», которая лежала перед ним на столе. Он внимательно вчитывался в заголовки: в Юго-Восточной Азии продолжается «вьетнамизация»; индейцы третью неделю удерживают захваченную ими тюрьму на острове Алькатрас; вчера – в день его рождения! – прошла четырехчасовая перестрелка между полицией Лос-Анджелеса и «Черными пантерами»[45]; большое жюри присяжных признало Чарли Мэнсона и четырех его сообщников виновными в убийстве Шэрон Тэйт и ее друзей.

Джим отложил газету. Он немного поерзал и откашлялся.

– Я думаю, – медленно начал он, – что у меня нервный срыв.

Все бросились успокаивать Джима, срочно придумывая какие-то слова, чтобы его приободрить, но в то же время все испугались, что он все-таки собрался уйти из группы. Билл пошел к двери и позвал Винса Тринора из репетиционной комнаты этажом ниже.

Джим злобно зыркнул на Билла:

– Когда вчера вечером ты поставил передо мной ту бутылку «Курвуазье», ты изрек: «Это для человека, который пьет». Мне пришлось все выпить.

Как только в комнату вошел Винс, Джим обратился к нему:

– Я знал, что делаю, Винс. В Майами на мне были трусы-боксеры. Ты разве их не видел? Я знал, что делаю, а ты остановил меня.

Он повернулся к Леону и напомнил ему сцену на крыше дома № 9000, когда Леон предложил ему спрыгнуть с крыши.

– Ты что, не понимаешь? – спросил Джим. – Мне пришлось это сделать. Я не мог остановиться.

Это было странные и пугающие слова. Никогда раньше друзья не видели Джима столь жестоко подавленным.

Неделю спустя для него наняли еще одну няньку: чернокожего футболиста из Университета Южной Калифорнии ростом шесть футов четыре дюйма, который во время недавнего тура «Rolling Stones» был личным телохранителем Мика Джаггера.

Тони Фанчес сразу понравился Джиму.

– Пойдем выпьем, – предложил Джим.