Нина Берберова, известная и неизвестная

Вера старалась вспомнить, когда именно к ней пришло впервые желание его смерти? Она припоминала свою жизнь с Александром Альбертовичем – три года. Она пытала свою память. Прошлый год: все было то же, и это желание в ней уже было; позапрошлый – когда он еще иногда вставал, иногда ходил; и год до этого – год Давоса, которого он не выдержал, не захотел, из которого бежал. Это, вероятно, было между первым и вторым его плевритом – через месяц после приезда из России; она тогда почувствовала, что хочет, чтобы он умер. Нет, это, может быть, было еще раньше, еще до отъезда, когда он был здоров… [Там же: 64].

Правда, героиня Набокова жестоко бросает Найта, а Александр Альбертович умирает сам, но его смерть не вызывает у Веры никаких других чувств, кроме чувства освобождения:

Ночь едва-едва начинала разрываться в небе, над городом, какие-то звуки, ранние, первые звуки, начинали долетать в раскрытое окно. Внезапно, она направила свет лампы прямо в лицо Александру Альбертовичу, в голубоватое, острое его лицо. Сомнений не было: она была свободна [Там же: 110].

Столь же хладнокровно героиня Набокова встречает весть о кончине Найта. В ответ на взволнованные расспросы рассказчика она довольно откровенно дает ему понять, что никогда не «любила [Себастьяна] настолько, чтобы горевать о его смерти» [Набоков 1991: 128].

Конечно, героини Набокова и Берберовой совпадают друг с другом далеко не во всем. В частности, такие характерные свойства возлюбленной Найта, как неспособность оценить его книги и любовь к «хорошей жизни», к Вере не имеют никакого отношения. Но это происходит в первую очередь потому, что ей просто-напросто не дается возможность себя так проявить: профессия Александра Альбертовича остается читателю неизвестна, равно как и его материальное положение. Однако отсутствие у Веры этих характеристик, разумеется, не означает, что их не было у ее прототипа или что Набоков их не замечал.

В частности, Берберова ценила Ходасевича-поэта существенно ниже, чем ценил его Набоков. В своем позднейшем интервью она скажет об этом совершенно прямо, поведав миру, что Ходасевич был «поэтом-символистом второго ряда, которого Набоков назвал “крупнейшим поэтом двадцатого столетия”, но Набокову верить не следует»[738].

Такое отношение к Ходасевичу не могло не проскальзывать и в разговорах Берберовой с Набоковым, причем начиная с первой же встречи. А потому вопрос, который набоковский герой собирался задать Нине Речной: «…посещала ли ее когда-нибудь мысль, что этот изможденный человек, чье присутствие столь ее тяготило, – один из самых замечательных писателей своего времени?» – кажется непосредственно обращенным к Берберовой [Там же: 143]. Похоже, что подобный вопрос Набоков хотел задать ей сам, но задал устами своего героя.

Что же касается характерной для возлюбленной Найта любви к жизненным благам, то подобное впечатление от Берберовой (едва ли справедливое, но в данном случае это неважно) могло сложиться у Набокова после посещения Лонгшена. Именно в Лонгшене он впервые увидел жизнь Берберовой в ее новом замужестве – просторный, комфортабельный дом со всеми удобствами, сад, автомобиль[739]. Быт в Лонгшене представлял собой резкий контраст нищенскому быту Ходасевича, и возможно, что именно этот контраст вызвал у Набокова прилив особенно нелестных для Берберовой чувств. Этим чувствам он дал выход в «Себастьяне Найте», к которому приступил практически сразу по возвращении из Лонгшена.

Разумеется, Берберова была не единственным прототипом Нины Речной, равно как и Ходасевич не был единственным прототипом Найта, хотя их объединяло немало: и репутация большого писателя, и болезненность (в том числе фурункулез), и, конечно, безнадежная любовь к оставившим их женщинам.