Нина Берберова, известная и неизвестная

Слово «опять», очевидно, относится к книге «Память, говори», которую Берберова оценила невысоко. Не особенно высоко она, видимо, оценила и «Аду», хотя точнее сказать невозможно: на эту тему Берберова в дневнике не высказывалась. Но она не пропускала ни одной новой книги Набокова, неизменно фиксируя в дневнике факт их покупки и прочтения.

Впрочем, в приведенной ранее филиппике речь идет не о писательских заслугах Набокова. Эти заслуги Берберова и тогда не ставила под сомнение, хотя ей резко не понравился набоковский роман «Transparet Things» (1972). «Прочитала недавно последний роман Набокова (английский) – по-русски название можно, пожалуй, перевести “Прозрачные вещицы”, – писала Берберова С. Риттенбергу. – Очень слабо, к сожалению; как-то даже стыдно за него»[776].

И все же если отсутствие интереса к «новому» как-то и влияло на набоковский талант, то незначительно. Однако оно значительно умаляло – во всяком случае, в глазах Берберовой – потенциальную питательность общения с Набоковым. Сама она, как свидетельствуют дневниковые записи, старалась не пропускать ни большие выставки авангардного искусства, ни фильмы известных современных кинорежиссеров, специально отправляясь для этой цели в Нью-Йорк. Берберова следила и за вызвавшей особый резонанс естественнонаучной литературой, прочитав не только увлекательное автобиографическое повествование Джеймса Уотсона «Двойная спираль» (1968), но и труд Жака Моно «Случай и необходимость» (1970), гораздо более сложный для неспециалиста[777].

Словом, Берберова была совсем не уверена, что нашла бы с Набоковым общий язык, даже если бы возникла такая возможность. «Я искала дружбы с интересными людьми, а равнодушие неинтересных людей было мне всегда безразлично», – сообщает Берберова в написанном на английском наброске «О себе» (1974)[778]. В этот разряд «неинтересных людей», получалось, попадал и Набоков.

Конечно, убедить себя в этом было непросто, но Берберова прилагает серьезные усилия, собирая и занося в дневник подтверждения своей правоты. «Вечером поздно интервью с Набоковым по телевидению, – говорится в одной из такого рода записей. – Он плохо говорит по-французски. Главным образом, читал свои ответы, заранее написанные. Стар, толст, невероятно sanctimonious, слащав, нравоучителен, играет роль Фомы Опискина. В глубине сидела она»[779].

«Она» – это Вера Евсеевна, особой симпатии к которой Берберова не ощущала даже в парижские годы. А сейчас и подавно, хотя и не знала, что ее претензии к «Курсиву» были еще более мелочными, чем претензии самого Набокова. По словам Стейси Шифф, биографа Веры Евсеевны, ее особенно возмутила история о том, что, когда в январе 1940 года Берберова принесла Набоковым курицу, она тут же пошла ее варить. «Это заявление Вера впоследствии сочла оскорбительным, причем более оскорбительным, чем, похоже, показалась ей та курица зимой 1940 года», – не без иронии замечает Шифф [Шифф 2002: 142]. Однако и не зная этой детали, Берберова не питала насчет Веры Евсеевны никаких иллюзий.

Другое дело, что тон Берберовой мгновенно меняется, как только она узнает о кончине Набокова – не метафорической, а реальной, случившейся 2 июля 1977 года. Эта весть, как уже говорилось, застала Берберову в Висбадене, во время летнего путешествия по Европе. Увидев некролог, она собралась было ехать на похороны, но решила, что Вера Евсеевна ей будет вряд ли рада. Вместо Монтре Берберова отправилась в русскую церковь в Висбадене (известную в городе как «Греческая часовня»), и этот выбор, конечно же, не был случайным. И о Висбадене, где Набоков провел несколько месяцев в детстве, и о висбаденской русской церкви упоминалось в «Память, говори». Рядом с этой церковью было русское кладбище, куда Берберова тоже зашла, села у могилы художника Явленского: «Сидела, слушала, как пели птицы. Думала о Явленском и Набокове, их греческой часовне и о прочем»[780].

О чем же прочем? О том, что Явленский умер в семьдесят семь, Набоков – в семьдесят восемь, и ей самой почти столько же… О разнице судеб: Явленский «жил подаянием богатых друзей. Три года лежал в параличе», – этот факт Берберова тоже отметила в дневнике, как бы фиксируя ход своих тогдашних размышлений. Однако, похоже, она думала и о том, о чем писал сам Набоков в своей автобиографической книге, вспоминая Висбаден и эту русскую церковь – первую церковь, в какой он вообще побывал:

…во время службы я спросил у матери, о чем толкуют священник и дьякон, она по-английски прошептала в ответ, что они говорят нам, как все мы должны любить друг друга, однако я вывел из ее слов, что эти дивные персонажи в сверкающих конусовидных одеждах заверяют друг друга в вечной дружбе [Набоков 1999а: 394].