Нина Берберова, известная и неизвестная

Как Фишер признавался читателю, он искренне верил, что в Советском Союзе будет построено государство на основах социальной справедливости, экономического равенства и интернационализма и что это государство станет примером для всего остального мира. Он не уставал поражаться размаху и темпам идущего в СССР строительства, восхищался энтузиазмом советских людей, их верой в будущее[785].

Что же касается человеческой цены индустриализации, коллективизации, а также другого «негатива», включая отсутствие гражданских свобод и всесильности ГПУ, то Фишер был склонен расценивать эти проблемы как явление временное, неизбежное в переходный период. А потому он видел свою основную задачу в том, чтобы убедить в преимуществах большевистской системы западные страны и заставить западных политиков признать Советский Союз. Эта задача казалась Фишеру особенно насущной в связи с приходом Гитлера к власти, ибо он был уверен, что только большевизм (пусть даже в переходный период) способен дать отпор фашизму. Правда, начавшиеся в 1936 году политические процессы, когда были арестованы многие близкие знакомые Фишера, его серьезно смутили. Гражданская война в Испании, куда он немедленно отправился в качестве корреспондента, дала Фишеру возможность не комментировать происходящее в СССР.

Замечу, что такая позиция была в это время отнюдь не худшей. О торжестве советского правосудия в связи с проходившими в стране показательными процессами писали не только приезжавшие в СССР писатели (Барбюс, Брехт, Фейхтвангер), но и жившие в Москве дипломаты и журналисты, такие как посол Соединенных Штатов Джозеф Дэвис или корреспондент «The New York Times» Уолтер Дюранти[786].

Фишер уехал из Испании в декабре 1938 года, но в Советский Союз решил не возвращаться. Он отправился в Америку, хотя в Москве оставались его жена и двое сыновей. Как Фишер достаточно быстро обнаружил, вызволить «заложников» смогло помочь лишь прямое вмешательство Элеоноры Рузвельт (визит к ней подробно описан в «Людях и политике»)[787].

Автобиография Фишера, впервые изданная в 1941 году, вызвала неоднозначную реакцию критики. Иные рецензенты сочли нужным отметить, что о преступлениях большевиков Фишер, несмотря на обретенную трезвость взгляда, писал достаточно уклончиво и ряд эпизодов советской истории, включая голод на Украине, предпочел обойти молчанием[788].

Другое дело, что после выхода книги «Люди и политика» Фишер все больше укреплялся в своем неприятии большевизма, особенно в его сталинском варианте. В 1945 году Фишер ушел из «The Nation» и начал печататься в откровенно антикоммунистических изданиях. Вскоре к тому же он принял участие в сборнике «Бог, обманувший надежды» («The God that Failed»), вышедшем в самом конце 1940-х [Crossman 1949]. Этот сборник имел огромный общественный резонанс. Помимо Фишера в нем участвовали пять крупнейших западных писателей и журналистов: Андре Жид, Артур Кестлер, Иньяцио Силоне, Стивен Спендер и Ричард Райт, радикально пересмотревших свое отношение к коммунизму и посчитавших своей прямой обязанностью поведать об этом граду и миру.

Как и другие авторы сборника, Фишер подробно писал и о причинах возникновения своих коммунистических симпатий, и о причинах последовавшего разочарования. В отличие от своей автобиографии, Фишер теперь жестко судил себя за неспособность трезво взглянуть на советскую реальность, на этот раз упоминая и голод на Украине. Он ставил себе в пример американского анархиста Александра Беркмана, с энтузиазмом приветствовавшего Октябрьскую революцию, но полностью порвавшего с большевиками после подавления восстания в Кронштадте. Рассказав про Беркмана, Фишер стал использовать слово «Кронштадт» как метафору крушения иллюзий, не забывая подчеркивать, что у него самого это крушение наступило непростительно поздно.

Сборник «Бог, обманувший надежды» Берберова, несомненно, в свое время читала (книга вышла в переводе на французский в 1950 году), а после знакомства с Фишером, видимо, перечитала. Во всяком случае, она знала, что Фишер имеет в виду под словом «Кронштадт». Эту метафору они будут использовать в переписке друг с другом.

Тип журналистов, подобных Фишеру, был хорошо известен Берберовой. Таких было немало в 1920–1930-х годах во Франции, и она очень жестко отзывалась о них в «Курсиве», особенно о тех, чьи взгляды не изменились в последующие годы. Но случай Фишера был иным, и Берберова это ценила. И все же сильно запоздавший «Кронштадт», видимо, повлиял на ее отношение к Фишеру. Судя по дневникам и переписке с рядом знакомых, Берберова была склонна относиться к нему с изрядной долей иронии, видимо, не считая Фишера человеком большого ума и проницательности[789].