Нина Берберова, известная и неизвестная

Берберова также нашла, что в изложенной Фишером «подробной истории СССР (1917–1924)» есть «два упущения»: отсутствие упоминания о расстреле бакинских комиссаров, а также умолчание об убийстве британского дипломата, совершенном чекистами в августе 1918 года. Берберова считала, что «оба события были бы “эффектны” в книге», хотя допускала, что Фишер с ней не согласится[800].

И Фишер действительно не согласился, в том числе потому, что, говоря об убийстве британского дипломата, Берберова сделала грубую ошибку. Она спутала двух британцев: помощника военно-морского атташе Фрэнсиса Кроми с разведчиком Сиднеем Рейли, участвовавшим в заговоре Локкарта, но схваченным и расстрелянным чекистами позднее. На эту ошибку ей, видимо, не без ехидства указал впоследствии Фишер[801]. Помимо этих замечаний письмо Берберовой включало длинный список «мелочей»: опечаток и описок.

Как она скоро узнает, Фишер был совершенно не склонен относиться спокойно к критике своих книг. На каждую не стопроцентно хвалебную рецензию на «Жизнь Ленина» он немедленно реагировал «письмом в редакцию», резко оспаривая замечания рецензента[802]. Но к критике Берберовой он отнесся вполне добродушно, понимая ее мотивы: искреннее желание помочь, а также продемонстрировать собственную образованность. Фишер (справедливо) не считал Берберову экспертом, но не мог не оценить тщательность проделанной ею работы. Помимо письма он получил от Берберовой ее собственный экземпляр «Жизни Ленина», на полях которого было аккуратно отмечено все, что надлежало поправить. Неудивительно, что отношения Фишера и Берберовой не только остались теплыми, но стали еще теплее.

Весной 1965 года написанная Фишером биография Ленина была отмечена Национальной книжной премией, и отмечена заслуженно. Несмотря на известные недостатки, она была на то время самой подробной и информативной биографией «диктатора России» [Шуб 1964: 243][803]. По этому поводу было устроено празднество, и в числе приглашенных оказалась Берберова, наряду с другими важными для Фишера людьми, включая Роберта Оппенгеймера. Оппенгеймер проявил к Берберовой явный интерес, что не укрылось от внимания Фишера, возможно, став катализатором его собственных чувств.

В начале лета 1965 года Берберова надолго уезжала в Европу (сначала в Париж, потом в Италию), и накануне ее отъезда был устроен прощальный ланч, на котором присутствовало несколько близких знакомых, в том числе и Фишер[804].

Фишер, однако, пришел не один, а со своей ассистенткой Дейдрой Рандалл, как раз в это время приехавшей в Принстон. То, что они появились вместе, не могло не огорчить Берберову, а потому она была совсем не готова к тому сюрпризу, который ждал ее через несколько дней. Берберова отправлялась во Францию на пароходе, и когда она вошла в свою каюту, то увидела большую корзину цветов. Она решила, что цветы предназначены кому-то другому и их принесли по ошибке, но корзина была предназначена именно ей, и прислал ее Фишер[805].

К тому времени Берберова уже достаточно знала его характер, чтобы понять, что подобные жесты ему совершенно не свойственны. Она, естественно, была тронута и обрадована, но одновременно и озадачена: ее смущало наличие Рандалл, оставшейся в Принстоне после ее отъезда. Но – в любом случае – полученные цветы дали Берберовой все основания начать с Фишером переписку, которую он с энтузиазмом поддержит.

* * *

Первое письмо Берберовой было коротким: «Только несколько слов, чтобы сказать, как я была поражена Вашим вниманием. Цветы приехали в Париж, где все очень красиво, чисто и весело»[806]. Берберова выражала надежду, что столь короткое письмо Фишер сможет легко прочитать на русском, но обещала писать на английском, если будет «что-нибудь важное»[807]. В заключение она передавала привет Рандалл. Приветы Рандалл Берберова будет исправно передавать во всех своих письмах, видимо, пытаясь таким образом провентилировать ситуацию. Но Фишер столь же исправно будет оставлять эти приветы, а иногда и прямые вопросы о своей ассистентке без внимания.

Свое следующее послание Фишеру Берберова, как отмечено в ее дневнике, долго обдумывала и написала в результате на четырех страницах, причем на этот раз на английском[808]. Любопытно, что про главное событие своей парижской жизни – встречу с Ахматовой – Берберова Фишеру писать не стала, считая, что это ему неинтересно. Она полагала, что ему интересна жизнь «рядовых французов», о которой Берберова собиралась отчитаться. А потому она подробно писала о трудном быте простых трудящихся, их крошечных, убогих квартирах («на седьмом этаже без лифта, уборная на лестнице»), а также об их озабоченности состоянием экономики и недовольстве правительством[809]. Словом, Париж уже не казался Берберовой ни красивым, ни чистым, ни веселым, и она признавалась, что считает дни, когда отправится в Италию, надеясь, что там – в тишине, на природе – сможет начать работать (в это время она приступила к последней главе «Курсива»).