Нина Берберова, известная и неизвестная

Правда, несколько следующих писем Фишера показались Берберовой скучными и сухими. В одном из них он исключительно подробно (а вернее, занудно) излагал содержание своих бесед с рядом немецких политиков о будущем ФРГ и, видимо, так утомился к концу, что даже забыл попрощаться[829]. Берберова не стала скрывать своего недовольства. Отвечая «дорогому Луи», она писала, что «была очень разочарована» его письмом: «…я так ждала, что Вы напишете мне о себе и о Европе, а вместо того Вы три страницы настукали об унификации Германии. <…> Надеюсь, что Италия даст Вам вдохновение и письма Ваши будут пахнуть не истлевшими идеями социал-демократизма, но морем, вином, красивыми итальянками и безумствами»[830].

Подобная реакция, видимо, обидела Фишера: он не привык, чтобы его столь резко отчитывали. Он замолчал почти на две недели, и Берберова поняла, что перегнула палку. Стараясь загладить собственную вину, она послала Фишеру ласковое письмо, в котором говорила, что вспоминает его «почти каждый день», сетовала, что еще долго ждать его возвращения, предлагала приехать его встречать к пароходу на новой, только что купленной машине, подробно спрашивала, чем он занят («Луи, отдыхаете ли Вы где-нибудь, или собираете материал для книги, или навещаете друзей, или сидите в библиотеках, или ходите на свидания с “сильными мира сего”???»), и выражала надежду получить от него «два слова»[831]. Берберова также просила купить ей в Париже духи определенной фирмы, как бы желая подчеркнуть, что имеет все основания обратиться к нему с подобного рода просьбой. «Столько просьб у любимой всегда! У разлюбленной просьб не бывает…» [Ахматова 1976: 62] – этот сформулированный ее любимым поэтом принцип Берберова явно приняла как руководство к действию[832].

Фишер не замедлил откликнуться, очевидно, не собираясь держать обиду, и с подчеркнутой методичностью ответил на заданные вопросы. На вопрос, чем он занят, Фишер писал, что больше недели провел на побережье – отдыхал и немного работал, а сейчас находится в Риме. Фишер также сообщал, с кем из «сильных мира сего» в эти дни общался, упоминая обед со вдовой младшего сына Ганди и их взрослыми детьми, крайне ценившими его отношение к их великому свекру и деду. На вопрос Берберовой, нашел ли он возможность говорить в Европе по-русски, Фишер, в свою очередь, дал развернутый ответ. Он писал, что беседовал по-русски с дочерью Шаляпина Мариной, а также c графиней Росси, вывезенной из России двухлетним ребенком. Явно желая поддразнить Берберову, Фишер писал, что дочь Шаляпина отличается редкой красотой, а графиня Росси прекрасно танцует («мы танцевали с ней под звездами»). Однако тут же он счел нужным добавить, что ему не хватает их разговоров с Берберовой (подчеркнув слово «их»), потому что они – друзья, а не просто знакомые. В конце письма Фишер настойчиво просил писать ему в Рим («я так люблю читать Ваши письма»), а после Рима в Париж, и обязательно напомнить ему про духи[833].

С этого момента переписка шла бесперебойно вплоть до возвращения Фишера в Принстон, тем более что у Берберовой было много новостей. В письме от 21 августа она подробно излагала главную новость – звонок от Дмитрия Темкина, сообщившего, что он хочет снимать фильм о Чайковском по ее книге и что намерен купить все права. Сценарий, как Берберова уже знала от Темкина, делает «Юрий Нагибин (муж Ахмадулиной)», вместе с которым она будет работать[834].

Замечу, что Темкин находился в то время в самом расцвете славы, получив четыре премии «Оскар» за музыку к фильмам. А потому на это известие Фишер решил откликнуться так: «Дорогая мадама Берберова, – писал он как бы от имени малограмотного поклонника. – Вы ли та знаменитая сценаристка, которую я когда-то знал в Принстоне как Нину Николаевну? Если это действительно так, пришлите мне, пожалуйста, свой автограф и фотографию. Я собираю фотографии знаменитостей…»[835] Берберова оценила шутку, написав в ответ: «Луи, я хохотала над Вашим последним письмом… Хотела послать Вам фотографию с надписью “Courage! Ainsi on va à la gloire” [“Мужайтесь! Только так добиваются славы” (фр.). – И. В.], как делал Виктор Гюго»[836].

Правда, затем Берберова выражала озабоченность, что политическая обстановка (очевидно, имея в виду войну во Вьетнаме) может помешать ее планам, но фиксироваться на этом не стала, а перешла к гораздо более приятной теме – теме возвращения Фишера в Принстон: