Нина Берберова, известная и неизвестная

…Фишер летом уехал в Европу и собирался быть в Лондоне. Он был знаком с Мурой через Локкарта, видел ее несколько раз с Уэллсом, и я попросила его позвонить ей по телефону, может быть, пригласить в ресторан обедать и спросить ее, между прочим, была ли она в России между 1921 годом и ее поездкой туда в 1958 году, когда она, как известно, поехала туда по приглашению Е. П. Пешковой, написавшей ей о своем желании возобновить с ней дружеские отношения. Вопрос мой состоял из двух частей: я хотела знать, была ли она в России в 1936 году и видела ли она Горького перед смертью. О том, чтобы пригласить ее в ресторан, речи не было: она уже давно никуда не выходит по вечерам; ей семьдесят пять лет, и она, особенно в первую половину дня, не показывается на люди. Фишеру пришлось идти к ней на дом, «на чашку чая». Она жила в квартире, заставленной всевозможными сувенирами и безделушками, завешенной иконами и фотографиями; она была очень толста и с трудом передвигалась, но ему легко удалось навести ее на разговор о России. На первый вопрос она категорически ответила «нет»: она с 1921-го до 1958-го в Россию не ездила. На второй вопрос, видела ли она Горького перед смертью, она ответила утвердительно: да, она ездила в Берлин, чтобы повидать его, когда он, за год до смерти, в 1935 году, приехал на конгресс в Париже, остановился в Берлине, заболел и доктора его дальше не пустили. Она сама настояла на том, чтобы он никуда не ездил и чтобы вернулся в Москву как можно скорее. Она тогда приезжала из Лондона и пробыла с ним четыре дня. «Но это было в 1932 году, на другом конгрессе», – сказала я. «Она говорила довольно убедительно и с подробностями. Она сказала, что это было в 1935 году», – ответил Фишер [Берберова 1981: 272][818].

В этом рассказе была опущена некая деталь, в результате не имевшая никакого значения, но заставившая Берберову в свое время серьезно поволноваться. Дело было в том, что встретиться с Будберг Фишеру удалось лишь со второй попытки – уже перед самым своим возвращением в Америку в середине сентября. В мае же «Леди» (как Фишер и Берберова называли Будберг в письмах) находилась в отъезде. «Очень жалею, что Леди в Швейцарии. Теперь одна надежда на то, что она будет в Лондоне в сентябре. А если нет?..» – писала Берберова в ответном письме[819]. Это письмо отличалось несвойственной ей мрачностью и в других отношениях. Берберова жаловалась, что вся неделя прошла в экзаменах, что она ужасно устала, что не знает, что будет делать в августе… Письмо заканчивалось следующей фразой: «Пользуйтесь Европой вовсю. Привет. Н. Б.»[820].

Конечно, причина такой мрачности и подчеркнутой сухости объяснялась не только досадой на отсутствие в Лондоне Будберг. То, что Фишер отбыл на четыре месяца в Европу и не предложил Берберовой присоединиться к нему хотя бы на каком-то этапе, не могло ее не задеть. О летних планах Фишера она знала давно, но, похоже, считала, что он быстро соскучится и предложит ей приехать. Однако полученное письмо, посланное к тому же с немалой задержкой, не содержало ни малейшего намека на подобные намерения. Да и вложенное в конверт расписание Фишера выглядело слишком заманчиво, чтобы Берберова сохранила хладнокровие.