Нина Берберова, известная и неизвестная

Конечно, отношения Берберовой и Фишера не остались незамеченными в Принстоне, ибо никто из них не делал из этого тайны. Они постоянно появлялись на людях вместе, не считая собраний так называемой «Русской академии». Помимо Фишера в «академию» вошло несколько историков, включая, как уже говорилось, Джорджа Кеннана. Судя по сохранившимся в архиве Берберовой протоколам заседаний, «академия» просуществовала недолго (до февраля 1966 года), да и посещаемость, за исключением самого первого заседания, никогда не была стопроцентной, и люди по разным причинам отпадали.

Единственным, кто неизменно присутствовал и, безусловно, продолжал бы присутствовать, был Фишер, хотя ему лично, чтобы подтягивать язык, не нужны были подобные игры: он и так говорил с Берберовой по-русски. Но Фишер понимал, что подобная «академия» должна была значительно расширить университетские связи Берберовой и укрепить ее положение в Принстоне. Постоянной позиции у Берберовой не было, с ней заключали трехгодичные контракты, и она не без волнения ждала возобновления следующего. Словом, именно Фишер был для Берберовой в это время главной поддержкой и главным советчиком. В том числе по вопросам, связанным с изданием «Курсива», законченного к весне 1966 года.

Собираясь представить в издательство рукопись и заявку, а также написанное на английском краткое изложение книги, так называемый синопсис, Берберова обратилась за помощью к Фишеру. Состоявшийся разговор описан в ее дневнике:

LF. Дала ему прочесть «синопсис», который утром сделала. Он прочел и сделал строгое лицо: почему это интересно? Я: по трем причинам: 1) Это я, интересно пишу, интересно думаю и т. д. 2) Эмиграция. Эпоха. Феномен, о котором ничего никому по-настоящему не известно. 3) Воспоминания о великих людях – каждая фраза их важна. Опубликование документов неизданных. Он: Обо всем этом нужно сказать издателю…[814]

В этой записи нельзя не заметить иронию, с которой Берберова относилась к иным человеческим качествам Фишера, и в частности к той важности, с которой он себя подавал. Но это, разумеется, никак не отменяло доверия к его опыту, обретенному в многолетнем общении с издательскими работниками. А потому Берберова, несомненно, учла советы Фишера, и не пожалела. Издательство рукопись приняло.

Как станет ясно впоследствии, период с сентября 1965 года вплоть до сентября 1966-го был, видимо, самым безоблачным в отношениях Берберовой и Фишера. Впрочем, и на протяжении этого времени случались размолвки, в результате одной из которых появилась такая дневниковая запись: «LF звонил и звал завтракать, но я отказалась»[815]. Однако Фишер явно не хотел затягивать ссору. Через несколько дней Берберова с нескрываемым торжеством отмечала в дневнике: «Мирный и милый вечер с LF, который тих как овца»[816].

Отдав рукопись «Курсива» в издательство, Берберова стала немедленно думать о следующем проекте. Одним из давно уже зревших замыслов была биография Будберг, и хотя приступить к этой книге в обозримом будущем не представлялось возможным, Берберова хотела обсудить ряд деталей с Фишером. 27 апреля она записала в своем дневнике: «Вечером LF и долгий разговор (после обеда) о М<арии> И<гнатьевне> Б<удберг> и Горьком (я подготовила материал)»[817].

Начать этот разговор в конце апреля 1966 года у Берберовой были особые основания: в середине мая Фишер отправлялся на четыре месяца в Европу, собираясь работать над очередным трудом о внешней политике СССР. Первой остановкой в этом длинном турне был как раз Лондон, где жила Будберг. Берберова дала Фишеру поручение встретиться с ней и задать ей несколько вопросов, что он охотно согласился исполнить. В написанной Берберовой биографии Будберг об этом рассказано так: