Нина Берберова, известная и неизвестная

Кавафиса, как призналась Берберова Шмакову, она пыталась переводить и сама: «Перевела два стихотворения (самых знаменитых) и почувствовала, что он для меня слишком “больной” – одно его измученное лицо чего стоит. И вообще я его оставила в покое. Верю, что Вам он удастся лучше»[1092]. Любопытно, что о других своих трудах на переводческой ниве («Опасных связях» Шодерло де Лакло и «Махатме Ганди» Ромена Роллана, изданных в Берлине в 1923 и 1924 годах, стихах Т. С. Элиота, опубликованных в «Новом журнале» в 1962-м) Берберова в переписке со Шмаковым предпочла умолчать. Она, безусловно, отдавала себе отчет, что они в этом плане – в разных весовых категориях.

Параллельно с переводами Шмаков писал статьи и рецензии о зарубежной и отечественной литературе, балете, театре, кино. Он также серьезно занимался Кузминым, и эти занятия, как Шмаков сформулировал в одном из писем Берберовой, «наполняли смыслом существование» в течение многих лет[1093]. Одним из важных результатов этих штудий была его статья о Кузмине и Блоке, опубликованная в престижном «Блоковском сборнике», издаваемом Тартуским университетом [Шмаков 1972: 341–369].

Шмаков знал, что подобные издания доходят до Принстона с большим опозданием, а потому поторопился отправить Берберовой книгу. Получив ее, она написала Шмакову: «Тысячу раз благодарю за присылку Блоковского сборника. <…> Из Вашей превосходной статьи я поняла, что Вы К<узми>на причисляете к акмеистам. <…> Ходасевич тоже был с этим согласен (как и я), но не Джон [Малмстад], который яростно на меня нападает за это…»[1094] Впрочем, расхождения с Малмстадом, которому именно Шмаков «открыл» в свое время Кузмина, да и в дальнейшем помогал в работе, не помешали им совместно написать и напечатать большую и очень важную статью о цикле «Форель разбивает лед».

Помимо «Блоковского сборника» Шмаков послал Берберовой целый ряд книг и настойчиво предлагал прислать еще что-нибудь «для работы и просто пур плезир»[1095]. Берберова старалась не обременять его просьбами и только однажды обратилась к нему с поручением, правда достаточно деликатного свойства. Берберова узнала о существовании неопубликованных воспоминаний А. И. Чулковой-Ходасевич (к тому времени покойной) и попросила Шмакова их раздобыть. Он не только раздобыл эти воспоминания, но и вызвался переправить их Берберовой. Предложение прислать материал она, естественно, приняла с благодарностью, но при этом не упустила возможности отозваться и об Анне Ивановне, и об ее мемуарах откровенно скептически, заметив в том же письме: «Я помню ее. Писать она не очень умела, и думаю, что они [воспоминания. – И. В.] мало интересны. Когда она умерла? Знали ли Вы ее сына, названного в честь По Эдгаром?»[1096]

Агрессивно-оборонительная позиция Берберовой легко объяснима: она не сомневалась, что в воспоминаниях Чулковой-Ходасевич о ней самой говорится не слишком доброжелательно. Конечно, то, о чем Берберова предпочла умолчать в «Курсиве», – наличие у Ходасевича жены во время их романа и совместного отъезда за границу, уже было известно широкой публике из «Второй книги» Н. Я. Мандельштам. Однако было понятно, что в собственных воспоминаниях Анны Ивановны эта история будет изложена во всех подробностях, выставлявших и Ходасевича, и его возлюбленную в достаточно непривлекательном виде[1097]. То, что Шмаков прислал материал, не задавая при этом лишних вопросов и не собираясь никого осуждать, окончательно скрепило его дружбу с Берберовой.

Неудивительно, что она была счастлива узнать о серьезном намерении Шмакова перебраться в Америку. Позднее, в интервью радио «Свобода», в качестве главных причин, побудивших его к отъезду, Шмаков назовет хронический культурный голод, невозможность реализовать себя по-настоящему, запрет на тех авторов, которыми он хотел бы заниматься, в частности Софию Парнок и Кузмина. Побуждали к отъезду и другие обстоятельства, и в первую очередь «нетрадиционная» сексуальная ориентация Шмакова, грозившая – в случае обнаружения – уголовным преследованием.

Другое дело, что уехать из страны ему было непросто. Воспользоваться израильской визой Шмаков не мог, будучи стопроцентно русским; оставалось надеяться на фиктивный брак с иностранной подданной. С помощью друзей невеста была найдена, и в середине декабря 1974 года состоялась регистрация брака. А 20 декабря, поздравляя Берберову с Рождеством и Новым годом, Шмаков писал: «Пусть Новый год не обманет ни Ваших, ни моих ожиданий, и мы наконец встретимся. То-то будет веселье и нескончаемые разговоры! Я жду – не дождусь этого момента и все делаю для того, чтобы его приблизить»[1098].