Нина Берберова, известная и неизвестная

Берберова знала Яковлеву-Либерман еще по Парижу, но относилась к ней без особой симпатии, и в Америке, где они обе давно уже жили, знакомство не продолжилось. Оно заведомо не могло продолжиться после появления «Курсива»: в этой книге упоминалась и Яковлева, однако в крайне нелестном контексте[1102]. Близость Шмакова к Либерманам вряд ли была приятна Берберовой, но свои чувства она держала при себе, понимая, как важны для него эти влиятельные и состоятельные люди. И хотя Берберова, надо думать, хотела бы видеть Шмакова чаще, оснований для жалоб на невнимание у нее в целом не было. Общение между ними продолжалось в эпистолярной форме, а также, конечно, по телефону.

Но время от времени они все-таки виделись, и эти встречи проходили сердечно. Шмаков неизменно был «мил и питателен» (по выражению Берберовой[1103]), и она старалась держаться так же. В одну из этих встреч Берберова прочитала Шмакову несколько отрывков из «Железной женщины», над которой в то время работала. Как она отметила в дневнике, Шмаков текст одобрил («говорит, что хорошо») и этим «очень утешил»[1104]. По просьбе Берберовой Шмаков прочитал и предисловие к «Железной женщине». На этот раз он сделал ряд замечаний, охотно принятых автором. «Предисловие я дополнила, и Вы будете довольны», – сообщала Берберова Шмакову, добавляя, что собирается выразить ему благодарность за помощь[1105].

И действительно, когда «Железная женщина» вышла в свет, Шмаков остался доволен и предисловием (благодарность была, разумеется, на месте), и основным текстом. Получив книгу, он писал Берберовой: «Мура – прелесть! Прочитал ее, не вынимая головы из книги – работа отличная, талантливая, полная самых разных insights и глубочайших соображений. Congratulations and jubilations! Можете непрерывно хлопать себя по стройным, отшлифованным диетой и воздержанием от алкоголя ляжкам и приговаривать на пушкинский манер: “ай да Нина, ай да сукина дочь!”»[1106] Последняя фраза этого письма выглядит несколько фамильярной, но отношения с Берберовой позволяли Шмакову брать иногда такой тон. Он был уверен, что она не рассердится, распознает аллюзию и оценит шутку.

Но если на «Железную женщину» Шмаков откликнулся частным письмом, то на сборник избранных стихотворений Берберовой, «Стихи: 1921–1983», вышедший в Нью-Йорке [Берберова 1984], он отозвался в печати, написав небольшую, но емкую рецензию, опубликованную в «Русской мысли».

Шмаков отмечал, что

…многими душевными и духовными параметрами стихи прямо примыкают к первоклассной прозе Нины Берберовой, особенно к ее мемуарам «Курсив мой», которые, пожалуй, произвели в русских головах не меньшую революцию, чем воспоминания Надежды Мандельштам. В этих перекличках – вся пронзительность экзистенциального опыта Берберовой, с запалом последнего стоика защищающей свой незаемный взгляд на мир, очень индивидуальный, отстоявшийся за ее долгую интеллектуальную жизнь без отсылок к общепринятым доктринам или расхожим взглядам[1107].

Наблюдение о непосредственной связи между поэзией и автобиографической прозой Берберовой было тонким и точным, но, кроме того, оно выполняло другую важную функцию. Оно наводило читателя на мысль о «Курсиве», второе издание которого недавно вышло в свет.

Шмаков был одним из друзей Берберовой, непосредственно способствовавших тому, чтобы второе издание «Курсива» вышло без недочетов первого. Перечитывая (в третий раз) книгу, Шмаков обратил внимание на две неточности в биографическом указателе: неправильную дату смерти Константина Вагинова, а также отсутствие даты смерти балерины Софии Федоровой[1108].

Кстати, Шмаков внес аналогичную и даже еще более важную лепту в первое издание «Курсива» на русском. Он был, видимо, единственным из знакомых Берберовой, кто заметил, что в англо-американском издании книги строчки Фета: «Страдать! – Страдают все – страдает темный зверь…» – были приписаны Тютчеву. Сообщив Берберовой о такой оплошности, Шмаков не без ехидства добавил: «…это же из “Музы”. Мелочь, конечно, но как-то обидно. Правда, со всеми бывает, даже с газетой “Правдой”»[1109]. Берберова явно смутилась и не нашла, что ответить, но «Тютчев», конечно, был переправлен на «Фета».