Нина Берберова, известная и неизвестная

И хотя все оказалось далеко не так гладко, как Шмаков рассчитывал (ему почти год не давали разрешения на выезд), в конце концов документы были оформлены. Практически сразу по прибытии в Нью-Йорк Шмаков отправился к Берберовой, и она записала в тот день в дневнике: «…трудно поверить, что он – у меня. Чудо, и что случилось с ним – чудо, и я надписала ему “Курсив” “в день чуда”. <…> В “Курсив” я вложила чек в конверте. Говорил он много обо мне, о Чайковском, об Аккомпаниаторше, о “Курсиве”. Все было очень, очень важно, интересно…»[1099]

Подобная восторженность нечасто встречается в дневниках Берберовой, но ее реакция не вызывает удивления. То, о чем ей твердили все знавшие Шмакова, – его рафинированность и образованность – проявлялись особенно ярко при личном общении.

Чек, который Берберова вложила в «Курсив», был на сто долларов, что по тем временам составляло немалую сумму, весьма чувствительную и для нее самой. Но Берберова помнила собственную бедность в первые годы эмиграции и понимала, что эти деньги Шмакову не помешают.

И конечно, Берберова тут же взялась помогать ему в поисках работы. Зная языки и имея преподавательский опыт (Шмаков читал лекции по истории западной литературы в Ленинградском институте театра и кино), он рассчитывал найти аналогичную должность в одном из наиболее престижных американских университетов. Берберова обещала дать необходимые рекомендации и пустить в ход все имевшиеся связи, и свои обещания, естественно, выполнила.

Однако попытки Шмакова продолжить академическую карьеру на новом континенте кончились ничем. И он сам, и его друзья, включая Бродского, считали, что Шмаков пал жертвой интриг завистников [Волков 1997: 311]. Однако Берберова этого мнения не разделяла, о чем заявляла вполне недвусмысленно. Особенно жестко в таком письме Шмакову:

Вы знаете, как я 7 лет (или восемь) относилась к Вам, как Вы поразили меня с момента, как я увидела Вас, умом, познаниями, огромным и интереснейшим багажом внутренним. И что же? Какие-то жалобы, какие-то сплетни, какое-то «немотивированное» поведение. <…> Ничего не понимаю. И думаю, что в нашем мире бросаться многолетними дружбами недостойно. (Включая и дружбу со мной)[1100].

Дружбой с Берберовой Шмаков «бросаться» не собирался (он тут же позвонил с объяснениями), да и вопрос о его трудоустройстве вскоре был разрешен. Осев в Нью-Йорке, Шмаков нашел интеллектуальную нишу, вполне соответствующую его квалификации и интересам, а также интересам американских издателей и публики. Будучи балетоманом и прекрасно разбираясь в этом искусстве, он стал писать о русском балете. Помимо статей и рецензий, опубликованных в разных изданиях, главным образом в журнале Vogue, где хорошо платили, Шмаков начал работать с балериной Натальей Макаровой над ее автобиографией и собирать материал для задуманной книги о Барышникове.

Погруженность в эти проекты, естественно, привела к тому, что времени для поездок к Берберовой в Принстон у Шмакова оставалось немного, хотя он, конечно, был занят не только работой. Время отнимало общение с жившими в Нью-Йорке друзьями – как со старыми, еще с ленинградских времен, так и с новоприобретенными.

Особое место среди новоприобретенных занимала чета Либерман – Александр Либерман, возглавлявший в течение многих лет крупнейшую корпорацию «Condé Nast Publications» (ей принадлежал ряд самых популярных американских журналов), и его жена Татьяна. Татьяна Либерман, в девичестве Яковлева, была известным модельером дамских шляп, но прославилась прежде всего другим. А именно тем, что в нее был влюблен Маяковский, посвятивший ей знаменитые стихи – «Письмо Татьяне Яковлевой» (1928).

С Либерманами Шмаков не просто сдружился, он стал для них как бы членом семьи, кем-то вроде приемного сына. К тому же считалась, что Татьяна согласилась с ним работать над своей биографией[1101]. И хотя из этого проекта в результате ничего не вышло, практически сразу же после знакомства с Либерманами (их представил друг другу Бродский) Шмаков стал проводить большинство выходных в их имении в Коннектикуте.