Нина Берберова, известная и неизвестная

Дорогой Гена! Несмотря на наш долгий разговор по телефону, я все-таки хочу написать Вам, как я люблю Вашу книгу о 33 танцорах и как я рада ее иметь, и уже прочитав ее, просматривать время от времени – она еще не пошла на полку. Красота! И Ваши знания, и удивительная легкость в маневрировании английскими терминами – завидую Вам! – и глубокое чувство истории и эстетики. Все прекрасно. Желаю Вам успеха, хороших рецензий, приглашений, где Вам будут говорить приятные вещи, и, конечно, денежных удовольствий[1114].

Особого успеха, однако, опять не получилось. Как замечает Соломон Волков, эта книга «не только не нашла широкого читателя, но и профессиональная критика ее практически замолчала. Что отражало ту враждебность и пренебрежение к Шмакову, которые в тот момент накопились в этой среде» [Волков 1997: 315].

Видимо, это было одной из причин хандры, о которой Шмаков упоминает в очередном письме Берберовой, объясняя, почему он так долго не мог к ней выбраться[1115]. Зато они встретились и много общались летом 1986 года в Париже, куда оба приехали на конференцию, посвященную Ходасевичу и нескольким другим поэтам, включая Кузмина.

В традиционном поздравлении с Рождеством и Новым годом Шмаков клятвенно обещал Берберовой наведаться в Принстон в начале 1987-го[1116]. Но свое обещание он выполнить не смог, так как обнаружилось, что плохое самочувствие, на которое Шмаков с недавних пор жаловался, имело под собой весьма серьезную причину: у него был диагностирован СПИД – в то время скоротечная, неизлечимая болезнь.

Шмаков теперь практически безвыездно жил в имении Либерманов в Коннектикуте, но продолжал писать Берберовой оттуда. Догадаться о поставленном диагнозе по письмам Шмакова не представлялось возможным: он сохранял неизменно шутливый тон. В частности, узнав о выходе книги Берберовой о масонах и, главное, об огромном успехе ее ранней прозы во Франции, а затем и в других странах, Шмаков сочинил такое послание:

Нет, я не буду лицемерен,Я совершенно оберберен.Куда ни гляну, всюду Нина —В Москве, Париже и Афинах.Чайковский, хоть на гальской мове,Приплыл, блистая предисловьем,Масоны (блеск!) расселись в ложах.Нет! Это все на сон похоже.Роман вдруг прибыл – «Без заката»Ко мне из Франции богатой.Какая проза! Бунин с СиринымОт зависти бы стали синими…Увы, в издательском развалеМы с ней друг друга потеряли,И вот кричу: Ау! Ау!Я Вас по-прежнему ЛУБЛУ!![1117]

Ответ Шмакову, как свидетельствует сохранившаяся в архиве Берберовой машинопись, она тоже написала в стихах, но посылать не стала. Возможно, она сочла свои стихи неостроумными и слабыми (какими они, собственно, и были), но скорее всего, именно тогда ей сообщили о болезни Шмакова, и Берберова не решилась поддерживать переписку в том же шутливом тоне.

Она знала, что в практической помощи он не нуждается (финансовая поддержка Либерманов, Барышникова и Бродского обеспечила все необходимое), но дорожит любым проявлением внимания. Берберова регулярно звонила Шмакову, а он не забыл в середине декабря 1987 года послать ей – по многолетней традиции – поздравление с праздниками. В этой открытке, написанной еще его обычным почерком, Шмаков желал Берберовой «очень счастливого» Нового года, «в котором мы обязаны встретиться»[1118].

Встретиться в новом, 1988 году Берберовой и Шмакову не удалось. Уже ранней зимой ему стало существенно хуже, к концу марта он практически не вставал с постели, а 21 августа умер. Некролог, появившийся через несколько дней в «Русской мысли», Берберова, аккуратно вырезав из газеты, оставила у себя.

* * *