Нина Берберова, известная и неизвестная

Видимо, поэтому Соколов отзывался впоследствии о Берберовой без всякой теплоты, характеризуя ее как «человека с большими претензиями, капризную даму» [Врубель-Голубкина 2011]. Однако ценность «Курсива» Соколов сомнению не подвергал. Даже когда отношения с Берберовой уже явно шли на спад, он счел нужным ей сообщить, что его жена «как раз дочитывает Ваш Курсив по вечерам и, часто цитируя, освежает его в моей памяти»[1141].

В том, что ее книга оставалась свежа в памяти Соколова, Берберова смогла убедиться, прочитав его третий роман «Палисандрия» [Соколов 1985]. В этом романе она обнаружила прямую перекличку с четвертой главой «Курсива», в которой описан сон Берберовой о том, как она стоит на вокзале в Ленинграде и ждет поезда из Парижа:

Это поезд – товарный, он везет эмигрантские гробы на родину. Я бегу по платформе, медленно тянется длинный состав. На первом вагоне написано мелом: Милюков, Струве, Рахманинов, Шаляпин, на втором: Мережковский, Бунин, Дягилев, еще кто-то. Я спрашиваю: где Ходасевич, мне показывают рукой в конец поезда. Мелькает вагон с надписью: Шестов, Ремизов, Бердяев. Я все бегу: наконец в последнем вагоне вижу его гроб… [Берберова 1983, 1: 339].

Этот эпизод «Курсива» прямо перекликается с финалом «Палисандрии», главный герой которой собирает – с благословления Кремля – «останки соотечественников, умерших вне родины», и отправляет их в «составах сугубого назначения» в «Отчизну»: «Первым со мной во главе отправится партия неизвестных солдат, видных деятелей культуры, науки, политики, кое-кто из генералитета и некоторые члены императорской фамилии. А за ним в соблюдение субординации потянутся поезда с менее именитым прахом…» [Соколов 1985: 290, 292][1142]. Характерно, что среди «видных деятелей культуры» герой «Палисандрии» упоминает и ряд перечисленных в «Курсиве» имен: Струве, Шестова, Бердяева, Бунина…

В том же романе Соколов обыгрывал и знаменитую строчку из «Лирической поэмы» Берберовой – «я не в изгнанье, я в посланье», ибо герой «Палисандрии» находится одновременно и в «изгнанье», и в «посланье». Другое дело, что «посланье», подразумевающее у Берберовой (а также других представителей первой волны) сохранение и приумножение русской культурной традиции, в романе Соколова иронически переосмыслено. Герой «Палисандии» сохраняет и приумножает эту традицию путем транспортировки «именитого праха» на родину.

Подобное переосмысление столь важного для эмиграции концепта было истолковано как проявление обиды писателя на эмигрантских читателей и критиков, очень холодно встретивших предыдущий роман Соколова – «Между собакой и волком». Обида, безусловно, имела место, в том числе на Берберову, и она, разумеется, это знала.

И все же Берберова была совершенно не склонна усматривать в «Палисандрии» попытку свести с собой личные счеты и повода для недовольства не находила. Она находила скорее повод для гордости, трактуя обнаруженные в этом романе «заимствования» (по ее собственному выражению[1143]) как свидетельство признания со стороны писателя, которого ставила (и продолжала ставить) исключительно высоко.

* * *

Впрочем, знаменитая фраза Берберовой «я не в изгнанье, я в посланье» была обыграна не только в прозе, но и в стихах.

А именно в широко ходившем двустишии Юза Алешковского:

Не ностальгируй, не грусти, не ахай.

Мы не в изгнанье, мы в посланье на …[1144]

Берберова и Алешковский были знакомы (в начале 1980-х они встречались в Русской школе Миддлбери), но дошло ли до нее это двустишие, мне неизвестно. Однако если дошло, то Берберова вряд ли приняла его благосклонно. И дело, конечно, упиралось не в «содержание» (Алешковский писал о себе и собственном самоощущении, и спорить тут было в общем-то не о чем), а в «форму».

Берберовой было решительно не по вкусу пристрастие Алешковского к ненормативной лексике, которое, по свидетельству очевидцев, он охотно демонстрировал и в ее присутствии. Н. М. Камышникова-Первухина, многие годы преподававшая в Миддлбери, вспоминает, к примеру, такой эпизод: