Нина Берберова, известная и неизвестная

Правда, темой рецензии были не только страдания ни в чем не повинной женщины, прошедшей лагерь и ссылку, но и то, что после всего пережитого она не утратила веры ни в «ленинские идеалы», ни в «партию», в которой – к ее гордости – была восстановлена после смерти Сталина. Этот факт, однако, вызывал у Берберовой еще большее сочувствие к Аксенову. Она понимала, что ортодоксальность Гинзбург должна была претить ее повзрослевшему сыну, неизбежно осложняя их отношения[1152]. Но если Берберова и говорила с Аксеновым о «Крутом маршруте» (а недавняя кончина Евгении Семеновны давала к этому добавочный повод), то столь болезненный вопрос она, скорее всего, обошла стороной.

* * *

В начале 1980-х на горизонте Берберовой появился еще один видный писатель третьей волны – Владимир Войнович. Уехавший из Советского Союза в 1980 году и осевший в Германии, Войнович вскоре приехал в Америку по приглашению нескольких американских университетов. В их числе был и Принстон, где он провел вторую половину 1982-го и первую половину 1983 года в качестве приглашенного профессора.

Известие о перемещении Войновича на Запад Берберова, надо думать, встретила с радостью. Как свидетельствуют дневниковые записи, она с тревогой наблюдала за травлей, которой Войнович стал подвергаться после публикации во Франции книги «Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина» [Войнович 1975].

Конечно, особая заинтересованность Берберовой в судьбе этого писателя определялась отчасти личными мотивами: она знала от вернувшейся из Москвы знакомой, что Войнович «в восторге» от «Курсива»[1153]. Эта информация была Берберовой небезразлична, особенно на фоне широкой известности, которую Войнович обрел к тому времени в Америке. В 1977 году «Чонкин» появился в переводе на английский, вызвав крайне хвалебные отклики в американской прессе. Войновича называли прямым продолжателем гоголевской традиции, казалось бы, полностью искорененной в Советском Союзе, ставили рядом с Солженицыным, отмечая, что если первый описал весь ужас сталинизма, то второй – его абсурд, находили лестные параллели в западной литературе, сравнивая «Чонкина» не только со «Швейком» Гашека, но и с «Уловкой-22» Хеллера. И хотя Берберова, видимо, не разделяла столь высокой оценки «Чонкина» (в ином случае она бы связалась с Войновичем сразу после его приезда в Германию), познакомиться с ним она была явно не против.

Другое дело, что детали их встречи и дальнейшего общения нам неизвестны. Дневниковые записи за 1982 год Берберова по каким-то причинам решила не сохранять, а за 1983-й сохранила очень немногие. Да и Войнович, описавший в книге «Автопортрет» свое пребывание в Принстоне, свел рассказ о Берберовой к минимуму. Правда, выбранный им тематический ракурс, о котором говорит само название соответствующей главки – «Пьющий Принстон», – объясняет отсутствие там имени Берберовой. Войнович рассказывал в основном о застольях, на которых присутствовал в Принстоне, а Берберова, очевидно, никак не проявила себя в этом плане – ни в качестве хозяйки, ни в качестве гостьи. За редкими исключениями, она не устраивала у себя больших приемов, не любила долгих вечерних посиделок, не переносила гостей с детьми (а Войнович приехал не только с женой, но и с восьмилетней дочкой). Да и особым пристрастием к спиртному, о котором стоило бы поведать читателю, Берберова не отличалась.

И все же она и Войнович, видимо, общались достаточно часто (скорее всего, за ланчем в местном ресторане, куда Берберова обычно приглашала своих визитеров), и общались дружески. Неслучайно она оказалась в числе тех немногих, кого Войнович счел нужным позвать на прощальный ужин перед отъездом из Принстона. В «Автопортрете» об этом рассказано так:

Среди приглашенных была, между прочим, Нина Берберова. Я произнес тост за всех присутствующих, в том числе за нее. Произносил по-английски и удостоился ее похвалы моему владению этим языком. Похвала, я думаю, имела два основания. Первое: русские писатели, кроме Бродского, на языках совсем не говорили, я ее удивил тем, что я вообще на нем как-то говорю, но особенно ей польстило, что я ее назвал «Our outstanding Russian writer», наш выдающийся русский писатель [Войнович 2010: 704].