Нина Берберова, известная и неизвестная

Берберова, очевидно, тоже понравилась Соколову. В письме, написанном после визита в Принстон, он с удивительной обстоятельностью и доверительностью рассказывал ей о своем житье-бытье в Анн-Арборе, где находилось издательство «Ardis» и где он на первых порах обосновался. Темы включали: месяц, проведенный в доме Профферов, переезд на новую квартиру и плату за жилье, празднование дня рождения (Соколову исполнилось тридцать три года), проспекты на получение канадского гражданства, интерес крупнейшего немецкого издательства к «Школе для дураков», предполагаемое турне по калифорнийским университетам, надежды на получение летней преподавательской работы, поход к зубному врачу, приезд жены, с которой он решил разводиться, знакомство с Бродским.

О Бродском, жившем в те годы в Анн-Арборе, Берберова и Соколов, очевидно, говорили во время своей встречи в Принстоне, и теперь он возвращался к тому разговору:

Вы были правы: мы с ним разные и из разных поколений. Да к тому же из разных культур: Москва и Питер, как я заметил, производят людей двух нередко несовместимых пород. Однако дипломатические отношения у нас недурные, мы оба стараемся… ну, Вы понимаете: стараемся… Хотя, быть может, мне приходится стараться немножко больше: он все-таки – Бродский, а я-то еще неизвестно кто. «Ну, где этот Ваш знаменитый писатель», – вскричал Иосиф саркастически, входя в гостиную Профферов вечером следующего (после моего приезда) дня. Потом, впрочем, все утряслось[1124].

Рассказ Соколова о встрече с Бродским Берберову, надо думать, не удивил. Ей была известна история, связанная с реакцией Бродского на рукопись «Школы для дураков», которую он сначала одобрил, а потом забраковал[1125]. Берберова, естественно, не стала просвещать на этот счет Соколова (его просветят впоследствии другие), но, очевидно, пыталась его подготовить к неизбежной напряженности отношений. А потому была рада услышать, что «все утряслось».

Но, конечно, главной целью письма Соколова было не столько рассказать о себе и своих новостях, сколько высказать Берберовой признательность за ее «уютное гостеприимство» в «зеленом и теплом Принстоне»[1126], а также поделиться впечатлениями от «Курсива». В этой связи Соколов писал:

…книгу Вашу читаю порывами, близок уже к середине, и жизнь, доселе знакомая мне только по слухам и по догадкам, жизнь, о которой Вы так чудесно мне рассказываете, становится такою близкой, будто я прошел ее вместе с Вами. Спасибо. <…> Вероятно, я не первый высказываю эту мысль: Ваша книга и книга Н. Мандельштам, сложенные вместе, читаемые вместе – это (простите мне банальное сравнение, но другого не отыщу) – энциклопедия русской духовной жизни там и здесь, энциклопедия полустолетия, или две половины такой энциклопедии. И ценность этих половин тем более очевидна, что ваши – двух авторов – точки зрения на многие вещи не совпадают[1127].

Соколов не ошибся, предполагая, что сравнение «Курсива» с книгами Н. Я. Мандельштам пришло в голову не ему одному, но Берберова, безусловно, всегда была рада это услышать.

Однако она ожидала, что, дочитав «Курсив» до конца, Соколов напишет ей снова. Затянувшееся отсутствие такого письма вызывало недоумение, и, узнав об этом, Соколов поспешил исправить оплошность. В срочно посланном письме он заверял Берберову: