Нина Берберова, известная и неизвестная

Теперь перекраиваю, перепарываю, перелопачиваю. В апреле, вероятно, сдам Карлу [Профферу. – И. В.] рукопись. Он уже потирает руки, а у меня уже замирает сердце – покажется ли роман читающей публике. Одно знаю: лучше сейчас и об этом (о чем писал), написать я не мог, и устал страшно. <…> Так, но о чем книга? О России, о Волге, про странных и добрых охотников и бродяг. Приложу все старания к тому, чтобы “Ардис” Вам выслал копию манускрипта немедля по получении его от меня[1133].

Рукопись из издательства была доставлена вовремя, но роман Берберовой не понравился, и она сообщила Профферу, что хвалебно о нем отозваться не может.

Зная, что это станет известно Соколову, Берберова была готова к тому, что отношения кончатся. А потому она была искренне рада, когда получила вышедшую книгу и поняла, что ее опасения не оправдались. Берберова писала:

Дорогой Саша, я была тронута, что Вы не спустили меня с корабля современности и прислали Вашу книгу. Милый Саша, спасибо! И желаю Вам успеха! Обещаю говорить о ней одно хорошее. И жду от Вас еще и еще талантливых писаний. Хочу, чтобы судьба была к Вам ласкова. Довольно трепала она и давила русских писателей. Пора им процветать[1134].

В том же письме Берберова объясняла, почему «не полюбила» этот роман, называя две основных причины: избыток диалектизмов («не могу полюбить диалектизмы, особенно русские, как не могу полюбить фольклора, народной музыки и плясок») и недостаточную «продуманность» стихотворных сегментов текста. Этот второй момент она прокомментировала так: «Из Вашей сложной, поэтической прозы, оригинальной и такой душистой, Вы выталкиваете читателя в дешевый “сашачерный” или просто н и к а к о й куплет»[1135]. Но затем Берберова повторяла еще раз: «Это – только для Вас и больше ни для кого». И добавляла: «Целую Вас и обнимаю, и люблю верно и крепко»[1136].

К разговору о «Собаке» (как Берберова называла для краткости этот роман) она вернется через месяц с небольшим, написав, что еще раз прочитала книгу и хочет изложить «некоторые мысли»[1137]. На этот раз Берберова подробно перечисляла ряд обнаруженных в «Собаке» грамматических, синтаксических и смысловых неувязок, замечая, что они неизбежно приводят к путанице, от которой быстро устает даже самый подготовленный и доброжелательный читатель:

И вдруг нам становится не очень интересным, что именно думают или делают все эти Никодимы и Ксенофонты, кот<орые> не то живут в XIX веке (или думают так, как думали тогда), не то все вместе составляют одного человека, не то продукты фантазии какого-нибудь Фомича или Ардальоныча[1138].

Нетрудно заметить, что критика Берберовой стала теперь гораздо более жесткой. Это, видимо, объяснялось тем, что Соколов отказался исполнить просьбу, изложенную в ее предыдущем письме. В этом письме Берберова настойчиво его просила принять участие в альманахе «Часть речи» (Нью-Йорк, 1980. № 1), который готовился к сорокалетнему юбилею Бродского.

И хотя Соколов аргументировал свой отказ несколькими причинами, и прежде всего – невозможностью «давать куски из неготового», Берберова нашла его аргументы несостоятельными, решив, что им движет неприязнь к Бродскому. Она, разумеется, знала, что для такой неприязни имелись известные основания, однако принять это в расчет не захотела и даже написала с некоторым вызовом: «…считаю И<осифа> Б<родского> не просто лучшим или первым, а просто – единственным поэтом сейчас»[1139].

Правда, Берберова тут же постаралась сказать Соколову приятное: «…когда-нибудь, возможно, будет номер альманаха и в Вашу честь, потому что Вы этого заслуживаете, и это когда-нибудь признают все, т. е., те, кот<орые> будут еще читать книжки и ценить литературу»[1140]. Но это лестное предположение не могло компенсировать ни достаточно бесцеремонного давления в смысле участия в альманахе, ни, конечно, резких слов о «Собаке».