Нина Берберова, известная и неизвестная

На это выступление Солженицына мгновенно откликнулись все центральные американские газеты. Авторы большинства статей сходились на том, что Солженицын не знает Запада, не понимает преимуществ западной демократии, воспринимая ее как анархию, и судит с опасной позиции религиозного фундаменталиста.

Общественный темперамент Берберовой потребовал выхода, и 12 июня она отправила письмо в газету «The New York Times», ответившую Солженицыну наиболее оперативно и твердо. В своем письме Берберова называла писателя «первым русским амишем» и настойчиво советовала поскорее выбраться из своего вермонтского захолустья, поселиться в Вашингтоне поближе к библиотеке Конгресса, выучить английский, вникнуть в устройство западного общества – и только потом выступать перед выпускниками американских университетов[1172].

Письмо Берберовой напечатано не было, однако, не вступив с Солженицыным в прямую, достаточно грубую полемику через газету, она смогла реализовать другое свое намерение. Оно возникло в связи с задуманным Солженицыным проектом – созданием «Всероссийской мемуарной библиотеки», куда писатель планировал собрать воспоминания российских эмигрантов, «чтобы горе наше не ушло вместе с ними бесследно, но сохранилось бы для русской памяти, остерегая на будущее»[1173]. Призыв Солженицына присылать ему такие материалы был опубликован и в эмигрантской, и в американской прессе.

Непосредственно следуя этому призыву, Берберова послала Солженицыну письмо с предложением переиздать книгу о процессе В. А. Кравченко, изданную в Париже почти тридцать лет назад[1174]. Книга была составлена из репортажей, которые Берберова, присутствовавшая на процессе в качестве корреспондента «Русской мысли», печатала в этой газете.

И хотя Солженицын предупреждал российских эмигрантов, что публикация полученных материалов будет отложена на неопределенное будущее, Берберова, очевидно, надеялась, что для материала о Кравченко может быть сделано исключение. В первом томе «Архипелага» Солженицын писал, что слышал об этом процессе от одного из своих сокамерников, но сами репортажи, естественно, не видел. А потому Берберова полагала, что давно ставшая раритетом книга представляет для него (да и для многих других) немалый интерес.

Солженицын, однако, особого интереса не проявил. В своем ответном письме он сообщал, что у него самого издательства нет, все идет через ИМКА, но ИМКА сейчас нужны материалы о сегодняшних лагерях[1175]. Впрочем, Солженицын выражал готовность принять ксерокс книги в свою «Всероссийскую мемуарную библиотеку». Ксерокс Берберова посылать не стала. Она, очевидно, обиделась, причем не только на сам отказ, но и на холодный, хотя вполне вежливый, тон письма. К тому же Солженицын ни словом не обмолвился о «Курсиве», о котором, как считала Берберова, он не мог не слышать.

Однако – в любом случае – Солженицын вскоре получит возможность о «Курсиве» услышать, причем в небезразличном для себя контексте. В передаче по радио «Свобода», вышедшей в эфир в конце декабря 1984 года, «Курсив» и его книга «Бодался теленок с дубом» будут поставлены в один ряд. Этот факт вряд ли обрадовал Солженицына, да и Берберову, видимо, тоже. Но автор передачи (а им был Сергей Довлатов) ничего не ведал о сложности их взаимоотношений и написал, что думал.

* * *

К тому времени, то есть к середине 1980-х, Довлатов и Берберова уже были достаточно долго знакомы. Их знакомство инициировал Довлатов, написавший Берберовой под впечатлением от недавно прочитанной «Железной женщины»[1176]. В том же письме он восторженно отзывался и о «Курсиве».

Имя Довлатова, приехавшего в Америку в конце 1970-х годов и поселившегося в Нью-Йорке, Берберовой было известно, но в основном как остроумного, высокопрофессионального журналиста, создателя и главного редактора нью-йоркской газеты «Новый американец», которая (особенно в первые годы) ей очень нравилась[1177]. Но вскоре Довлатов прислал Берберовой три своих сборника – «Зону» (1982), «Заповедник» (1983) и «Наши» (1983), и она узнала и оценила его как прозаика. Выражая благодарность за присланные книги, Берберова писала Довлатову, что прочитала его повести и рассказы «с большим удовольствием» и что «по-своему “Заповедник” – шедевр…» Она специально отметила его «превосходный» юмор – «умный и сильный»[1178].

Переписка между ними шла в эту пору весьма интенсивно, и в одном из писем Довлатов вернулся к разговору о мемуарной прозе Берберовой. Он признавался, что ему особенно дорога в ее творчестве черта, которая «редко встречается в русской литературе и никогда не встречается в литературе эмигрантской и которую [он] бы назвал – “драматический, выстраданный оптимизм”». А затем добавлял: «И еще, уже по-человечески, я восхищаюсь тем, что Вы, может быть, единственная в эмиграции, не преодолеваете жизнь, а осваиваете ее»[1179].