Нина Берберова, известная и неизвестная

Надеюсь, Вам и без меня известно, что все вменяемые люди моего поколения испытывают к Вам самые восторженные и почтительные чувства, причем именно к Вам, как ни к одному другому здравствующему писателю первой волны. Каким-то странным образом тон Вашей речи, ход мыслей, ритмика, настроение, душевные правила – всё это очень созвучно и близко лучшим людям третьей эмиграции. Ничего подобного я (при всем огромном уважении) не могу сказать ни о Бунине, ни об Адамовиче, ни о Мережковских. Невозможно себе представить, чтобы у кого-то из них нашлось доброе слово в адрес, например, Олеши или тем более Эренбурга [Довлатов, Берберова 2016: 42–43].

Действительно, интерес Берберовой к создававшейся в Советском Союзе литературе встречался нечасто среди представителей первой волны эмиграции. Его, к примеру, был начисто лишен другой представитель той же волны, с которым Довлатов был близко знаком, – Андрей Седых, в то время главный редактор газеты «Новое русское слово». Как вспоминал работавший в этой газете Петр Вайль, именно от него Седых «впервые услышал имена Искандера и Шукшина, на уговоры посмотреть фильм Тарковского добродушно отвечал: “…голубчик, я последний раз в 45-м году был в синема”» [Вайль 2012: 125–126]. Свои наблюдения над отношением Седых к создаваемой в СССР литературе Вайль подытожил так: «К востоку от Карпат предполагалась выжженная земля, которая не могла, не должна была произвести ни одного ростка зелени, ни одного цветка» [Там же: 126]. Берберова имела на этот счет иное мнение, что не могло не способствовать нахождению общего языка с новоприбывшими эмигрантами.

Их уважение должны были вызвать и проявившиеся в «Курсиве» черты характера Берберовой, скрупулезно перечисленные Довлатовым в той же передаче для радио «Свобода»: «…мужество, умение добиваться поставленной цели, трезвый и холодный ум, стойкость в самых неблагоприятных обстоятельствах, презрение к рефлексии, душевной вялости, интеллектуальному бессилию» [Довлатов, Берберова 2016: 39]. Довлатов особо отметил и то, что «Нина Берберова в своей скитальческой жизни всегда напористо овладевала языком той страны, где приходилось существовать… всегда находила работу, всегда преодолевала этнические барьеры» [Там же].

Представителям третьей волны должна была импонировать и другая отмеченная Довлатовым черта Берберовой – ее склонность «говорить все, что думает, независимо от того, какое это производит впечатление на окружающих» [Там же]. Эта особенность, наглядно проявившаяся в «Курсиве», вызвала в свое время негодование многих «старых» эмигрантов, но третьей волне она как раз пришлась по вкусу: агиографический подход к «великим» навяз у них в зубах уже в Советском Союзе. Импонировал третьей волне и сам стиль письма Берберовой, полностью лишенный напыщенной патетики, то есть именно того, что вызывало у всех причастных к неподцензурной российской культуре (а таковые в основном и оказались в эмиграции) резкое неприятие.

Неслучайно склонностью к напыщенной патетике Довлатов наделил (возможно, несправедливо, но в данном случае это неважно) Андрея Седых, к которому не испытывал особой симпатии. В «Невидимой газете» (второй части повести «Ремесло») Довлатов вывел Седых под именем Боголюбова, выражавшего свои мысли так: «Еще одно жертвоприношение коммунистическому Молоху… Еще один свидетель кровавой агонии большевизма…» [Довлатов 1993, 2: 92].

Конечно, к середине 1980-х эмигрантов первой волны осталось уже крайне мало. Седых, как и Берберова, был по возрасту среди наиболее молодых (о еще здравствовавшем Романе Гуле Довлатов писал, что он из-за старости «не подлежит общению»[1185]). Но Берберова к тому же отличалась удивительной для своих лет сохранностью – как умственной, так и физической. Это отмечали все, кто знал ее в эти годы, включая Довлатова, встретившего Берберову на славистской конференции. Он упомянул об этом и в материале для «Свободы», заметив (пусть не без известной гиперболизации), что Берберова «выглядит моложе многих своих учениц-слависток» [Довлатов, Берберова 2016: 39].

В общем, у Довлатова были все основания заявить, что «все вменяемые люди [его] поколения» испытывают к Берберовой «самые восторженные и почтительные чувства». К числу ее читателей и почитателей принадлежали практически все литераторы, с кем Довлатов общался еще с ленинградских времен.