Нина Берберова, известная и неизвестная

Это, разумеется, не означает, что перечисленные свойства – «физическую выносливость, эмоциональную силу, денежную независимость, успех, инициативу и свободу в любви и дружбе, умение выбирать» – Берберова приписала себе задним числом. Нет сомнений, что всеми этими качествами она обладала, и обладала в избытке, – о том свидетельствуют ее поступки, книги, письма, дневники. И все же, чтобы осознать свой собственный опыт и облечь его в слова, Берберовой, очевидно, была нужна подсказка де Бовуар.

Такого рода подсказки Берберова находит не только в «Силе обстоятельств», но и в двух предыдущих томах автобиографической прозы де Бовуар: «Воспоминаниях благовоспитанной девицы» и «Зрелости». Похоже, что эти два тома сыграли в судьбе Берберовой еще более значительную роль. Нельзя исключить, что именно они подсказали ей саму идею «Курсива», работа над которым положила конец затяжному творческому кризису. Этот кризис длился почти десять лет, с момента переезда в Америку.

С 1950-го по 1960-й Берберова практически не пишет ничего «художественного», за исключением десятка стихотворений, четырех рассказов и нескольких коротких мемуарных эссе. Разумеется, это было вызвано многими причинами, в том числе ее неукрепленностью в американской жизни: трудностями с английским, чередой отнимающих нервы и силы случайных работ, постоянным страхом остаться без заработка… Однако в письмах ближайшим друзьям Берберова выдвигает другое объяснение. А именно то, что ей стало неинтересно работать для русских читателей («из новых, конечно, старых вовсе больше нет») и что «невозможно писать, зная, что прочтут сто или тысяча человек»[401]. Получалось, что дело упиралось в поиски темы, способной заинтересовать американскую аудиторию, и в этом смысле опыт де Бовуар мог оказаться весьма кстати.

«Воспоминания благовоспитанной девицы» (1958), сразу ставшие бестселлером во Франции, были немедленно переведены на английский и уже через год вышли в США, где разошлись с огромным успехом. Этот успех свидетельствовал не только о популярности самой де Бовуар, но и о бурно растущем интересе к «женскому вопросу», и – как следствие – к написанным женщинами автобиографиям. Книг такого рода на рынке было еще очень мало, а у Берберовой, несомненно, имелось, что о себе рассказать.

Американским читателям «Воспоминаний благовоспитанной девицы» особенно нравилось то, что, в отличие от уже существовавших женских автобиографий, история де Бовуар была историей не поражения, но безусловного триумфа. А обстоятельства Берберовой сложились к тому времени так, что и это условие читательского успеха теперь, в свою очередь, могло быть соблюдено.

Первый том автобиографической прозы де Бовуар подоспел как раз в тот момент, когда в судьбе самой Берберовой наметился новый и очень важный поворот: летом 1958 года, как уже говорилось, ей предложили место преподавателя на славянской кафедре Йельского университета. Позиция в Йеле, в одном из старейших и самых престижных американских университетов, давала Берберовой возможность по-новому взглянуть на свой жизненный путь, представший теперь как медленный, трудный – и все же неуклонный – путь наверх.

С каждым следующим семестром Берберова чувствует себя в Йеле все более уверенно, ее положение укрепляется там все больше. К лету 1960 года оно становится настолько стабильным, что Берберова решает себе позволить – в первый раз с момента приезда в Америку – поехать в Европу. На пути обратно, как Берберова сообщает читателю, у нее возникает идея «Курсива», но что именно способствовало возникновению этого замысла, она не уточняет.

Похоже, что Берберову подтолкнуло сообщение о скором появлении книги «Зрелость», второго тома автобиографической прозы де Бовуар, которое вызвало во Франции неслыханный ажиотаж. Еще до выхода книги в свет было распродано по предварительной подписке сорок пять тысяч экземпляров, в первую неделю после ее появления в магазинах было куплено еще двадцать пять тысяч, так что издательство решило срочно допечатать тираж, в сумме превысивший двести тысяч [Bair 1990: 485]. Первую волну этого ажиотажа Берберова могла лично наблюдать в Париже, и это, возможно, дало ей дополнительный стимул немедленно взяться за собственную книгу по возвращении в Йель.