Нина Берберова, известная и неизвестная

Свежий вечер, огни, гудки автомобилей, неоновые миганья, притаившийся под зеленью деревьев Бальзак Родена. Куда, куда я иду? Не все ли равно: раз у меня есть в мире место, не все ли равно, каким путем я дойду, или доеду, или долечу до него? Так или иначе я доберусь до него. Оно меня ждет. И глядя вперед, и глядя назад, я представила себе то, что меня ждет через две недели: огромный стол у широкого окна, заваленный бумагами, полки книг, отточенные карандаши и тишина… И вдруг – шаги и колокольчик. И милые мне молодые, умные лица. Красивые, потому что молодые и умные – всегда красивые. Какое мне дело, что я старею? Лишь бы они оставались молодыми – и они останутся: я не увижу их старыми. Друзья. Книги. Бумаги. Письма со штампами Калифорнии, Австралии, Швеции… Моя жизнь ждет меня там, в университетском городке, спазма счастья перехватывает мне горло… <…> Я иду, иду. Спазма счастья не покидает меня, пока я обхожу Люксембургский сад. Вот здесь когда-то П. П. Муратов уговаривал меня бросить писать по-русски и скорее научиться писать на любом другом языке, потому что… не помню сейчас его доводов, впрочем, о них нетрудно догадаться. Вот здесь я жадно ждала кого-то, с кем потом целовалась под темными деревьями. Жадно ждала. Жадно думала. И теперь жадно собираюсь домой. Это все та же самая моя жадность, какая была во мне тридцать, сорок, пятьдесят лет тому назад. Она не изменилась, не износилась. Она не истрепалась. Она еще в целости, как и я [Там же: 619–621].

Избегая прямых сопоставлений, Берберова тщательно выстраивает ряд параллелей, явно надеясь, что читатель «Курсива» сделает выводы сам. И если в случае Бовуар речь идет об устрашающих переменах, произошедших за двадцать два года, то в случае Берберовой все обстоит по-другому. Не двадцать, а «тридцать, сорок, пятьдесят лет» оказались не властны над ее энергией и жадностью до жизни – работы, путешествий, общения с друзьями, в том числе молодыми…[398]

И все же Берберова не просто констатирует данное положение вещей, но пытается найти для него объяснение. Ироническая реплика, обращенная к де Бовуар и ее спутникам: «Может быть, они ждали Годо?» – представляется ключевой. Ведь сама Берберова как раз не ждала Годо. «Не ожидая Годо» – именно так называется седьмая и последняя глава «Курсива».

В первом, англо-американском издании книги («The Italics Are Mine», 1969) эта реплика остается без примечания, но в последующих, русских изданиях «Курсива» Берберова считает нужным пояснить: «“В ожидании Годо”, пьеса Беккета, в которой Годо так никогда и не приходит» [Там же: 619]. Это примечание, несомненно, полезно, но явно недостаточно для уяснения сути дела. Помимо хотя бы самого общего представления о пьесе Беккета важно знать то, что пишет о ней де Бовуар. А она как раз пишет о ней в той же «Силе обстоятельств»: