Нина Берберова, известная и неизвестная

Действительно, личные обстоятельства Берберовой складывались для нее в эти шесть лет исключительно трудно. Во второй половине 1940-х она рассталась с Макеевым из-за Журно, но отношения с Журно вскоре пошли на спад. В то же, послевоенное, время произошел идейный раскол в среде русской эмиграции (одни обвинялись в сочувствии нацистам, другие стали «советскими патриотами», третьи даже взяли советские паспорта), и Берберова потеряла большинство из еще остававшихся в Париже друзей и знакомых. Она также устала от постоянной нехватки денег, ибо работа в «Русской мысли» оплачивалась скудно.

Однако, как Берберова пишет в «Курсиве», была еще одна причина, побудившая ее всерьез задуматься о переезде в Америку. Эта причина заключалась в том, что интеллектуальная атмосфера послевоенной Франции перестала быть для нее столь же питательной, какой она была в довоенные годы. Причем ответственность за такое положение вещей Берберова возлагает во многом на Сартра – в силу масштабов его успеха и степени влияния на умы. Берберова ставит Сартру в вину не только его коммунистические идеи, но и «двусмысленность» его собственной позиции, ибо, «требуя от других ответственного д е й с т в и я», он «влекся к тому, что ему казалось (и не ему одному) мужественной силой антибуржуазной расы “избранных” – будь они рослые пролетарии, делающие социальную революцию, или светловолосые воины в фельд-грау, или просто волосатые преступники, судимые по закону» [Там же: 567, 568][417]. Одним из проявлений этой позиции, имевшим для интеллектуального климата Франции особенно печальные последствия, Берберова считала прославление Сартром как раз такого судимого по закону преступника – Жана Жене и его скандальных книг.

Шестисотстраничный труд Сартра «Святой Жене, комедиант и мученик» (1952) де Бовуар упоминает и в «Силе обстоятельств», но упоминает буквально в одной фразе, и такая торопливость совершенно понятна. Ей был явно неприятен весь ажиотаж вокруг Жене, но публично выражать свое несогласие с Сартром она не считала возможным. Де Бовуар также предпочитала не педалировать свои серьезные сомнения по поводу сближения Сартра с французской компартией и его решения посвятить свою жизнь политическому активизму. Столь же старательно она обходила вопрос о просталинских симпатиях Сартра, делая главный упор на те надежды, которые вселили в него произошедшие после Сталина перемены и которые не разрушило (хотя ненадолго поколебало) советское вторжение в Венгрию. Неудивительно, что рассказ де Бовуар о Сартре и его послевоенных «днях и трудах» вызывает у Берберовой откровенный сарказм, с которым она излагает этот центральный для «Силы обстоятельств» сюжет:

Она [де Бовуар. – И. В.] жаловалась, что Сартр, всю жизнь требовавший engagement и без engagement не признававший литературы, вот уже четверть века не может решить, на какую сторону ему стать? как ему быть? кем ему быть? И время от времени мрачно спрашивает: что нам делать? куда нам идти? с кем нам быть? <…> Одно время он признавался: без коммунистов мы ничего не можем. С коммунистами Сартр и она ходили на уличную демонстрацию против де Голля. В тот день один из их коммунистических друзей признался им, что никогда не ездил в метро, сегодня едет впервые – всю жизнь пользовался только такси. Дела в Венгрии в 1956 году они оба осудили. Потом поехали в Москву, решив там встречаться только «с привилегированным классом» [Там же: 619].

Конечно, такой пересказ сознательно упрощает картину, но ключевые моменты отмечены точно. Для Берберовой несомненно, что «философское и политическое» влияние Сартра, которое де Бовуар всегда над собой признавала, уже давно не шло ей на пользу. Оно было для нее разрушительным, прежде всего потому, что де Бовуар не решалась отдать себе отчет в существовании подобного рода проблемы (отношения с Сартром сразу потеряли бы свою наиболее бесспорную ценность) и сделать попытку что-то изменить.