Нина Берберова, известная и неизвестная

Стремление выйти за пределы русскоязычной аудитории возникло у нее еще в послевоенные годы во Франции. Свою книгу «Alexandre Blok et son temps» [Berberova 1947] Берберова писала в расчете на французского читателя и сразу издала на французском.

Конечно, к началу и особенно к концу работы над «Курсивом» Берберова владела английским достаточно свободно, но тем не менее было понятно, что без переводчика не обойтись. Это означало дополнительные хлопоты и затраты, а также надолго откладывало публикацию книги, но подобные соображения Берберову остановить не могли. Помимо давно возникшего ощущения, что русскоязычная аудитория крайне немногочисленна, у нее появилась другая веская причина издать «Курсив» в переводе. На этот шаг толкала академическая карьера, которую Берберова – одна из очень немногих эмигрантов (и особенно эмигранток) ее поколения – сумела сделать, переехав в Америку. И хотя и в Йеле, и в Принстоне Берберову, безусловно, ценили – и начальство, и коллеги, и студенты, – было понятно, что публикация книги на английском весьма существенна для ее профессионального статуса.

И все же работа университетского преподавателя не только укрепила Берберову в мысли издать «Курсив» на английском, но и убедила, что подобная книга представляет особую важность для тех, кто решил заниматься славистикой. Как и было изначально задумано, рассказ Берберовой о собственной жизни включал подробный рассказ о круге ее общения – и в России, и особенно в эмиграции, где оказался с начала 1920-х ряд крупнейших писателей, деятелей искусства, политиков. Неслучайно Берберова посвятила англо-американское издание книги, «The Italics Are Mine», пятерым своим студентам: «Джону, Фреду, Нэнси, Алексу и Мурлу». Первые трое – Джон Малмстад, Фред и Нэнси Старры – учились у нее в Принстоне, двое других – Алекс Гарвин и Мурл Баркер – в Йеле[419]. Тем самым Берберова как бы говорила своим ученикам, что именно их энтузиазм, их интерес к русской истории, культуре и литературе, в том числе и русского зарубежья, был для нее одним из важных стимулов взяться за перо.

Феномен русского зарубежья оставался практически неизвестен на Западе, хотя с середины 1950-х ситуация стала постепенно меняться. К началу работы над «Курсивом» уже имелись две важные книги, посвященные литераторам первой волны эмиграции. Одна из них – «Одиночество и свобода» Георгия Адамовича [Адамович 1955] – включала эссе о Мережковском, Бунине, Шмелеве, Куприне, Гиппиус, Алданове, Борисе Зайцеве, Тэффи, а также о писателях младшего поколения – Набокове, Поплавском, Анатолии Штейгере и Юрии Фельзене. Другая книга – «Русская литература в изгнании», написанная Глебом Струве [Струве 1956], представляла собой первый детальный обзор эмигрантской поэзии, прозы и критики, а также разнообразных эмигрантских изданий, существовавших в Париже, Берлине и Праге на протяжении 1920–1930-х годов.

Появилось и нескольких мемуарных книг писателей-эмигрантов. Помимо двух изводов автобиографии Набокова – «Conclusive Evidence» (1951) и «Другие берега» (1954) были изданы «Встречи» (1953) Юрия Терапиано, «Поезд на третьем пути» (1954) Дон-Аминадо, «Незамеченное поколение» (1956) Владимира Варшавского, «Современные записки: воспоминания редактора» (1957) М. В. Вишняка. Уже во время работы над «Курсивом» и подготовки его к печати к этим книгам добавились новые: «Далекие, близкие» (1962) Андрея Седых, «Встречи» (1962) Федора Степуна, «Дневник моих встреч» (1966) Юрия Анненкова, третий извод автобиографии Набокова «Speak, Memory» (1967) и «Грасский дневник» (1967) Галины Кузнецовой.

Однако все эти книги, за исключением первой и третьей версий автобиографии Набокова («Conclusive Evidence» и «Speak, Memory»), существовали только на русском, а значит, были недоступны для западной публики, включая тех специалистов по русской истории, культуре и литературе, кто недостаточно свободно читал по-русски.

Это обстоятельство Берберова, в свою очередь, несомненно, держала в уме, принимая решение издать «Курсив» на английском. К тому же она знала, что о жизни в эмиграции – в Берлине и Париже – в автобиографических книгах Набокова говорилось очень скупо (в двух главах из пятнадцати). А о жизни в Америке, куда Набоков перебрался в 1940 году, вообще не сообщалось ни слова: повествование обрывалось на отплытии на пароходе из Франции в Нью-Йорк. Основное пространство этих набоковских книг занимали воспоминания о детстве и ранней юности, проведенных в предреволюционной России.