Нина Берберова, известная и неизвестная

Именно здесь Берберова видит причину депрессии, столь очевидной в «Силе обстоятельств» и, казалось бы, необъяснимой на фоне той череды побед, о которой идет в этой книге речь. Побед в личной сфере (несмотря на ряд серьезных увлечений, Сартр по-прежнему оставался при де Бовуар) и, конечно, в профессиональной. Успех ее первого романа «Гостья» (1943) был немедленно закреплен появлением трех следующих романов, за последний из которых – «Мандарины» (1954) – де Бовуар получила Гонкуровскую премию. Еще бо́льшую, уже международную славу ей принес «Второй пол», ставший библией нарождавшегося феминизма, а затем и первые тома автобиографической прозы, встреченные на двух континентах с огромным энтузиазмом. К моменту завершения «Силы обстоятельств» де Бовуар еще не было пятидесяти пяти и она уже была всемирно знаменита, но тем неожиданней эпилог этой книги, где она в отчаянии твердит, что жизнь ее кончена и впереди только старость и смерть. Неудивительно, что такой эпилог обескуражил большинство читателей «Силы обстоятельств», но Берберова обескуражена не была. Напротив, она выходит с вполне конкретным диагнозом, обозначенным ею как «ожидание Годо». И хотя Берберова, разумеется, не берется советовать де Бовуар, какой именно выбор она должна была сделать, ее мнение вычислить нетрудно.

Появление «Силы обстоятельств», не только самой мрачной, но и самой слабой из автобиографических книг де Бовуар, позволило Берберовой произвести очень важную «переформировку». В самом конце «Курсива» Симона де Бовуар уже не «стоит за плечом» Берберовой невидимой для читателя тенью, но усажена напротив нее во «Флоре», и диалог с ней идет уже напрямую. И в ходе этого диалога Берберова исподволь подводит читателя к мысли, что хотя она, возможно, не так талантлива, как де Бовуар, и, безусловно, не так знаменита, зато гораздо более независима, решительна и витальна, а потому ее «повесть» не в пример поучительней.

Таким образом, Берберова возвращается к теме, с которой она, собственно, начала повествование, – теме жанровой принадлежности «Курсива», еще раз подчеркнув, правда, не прямо, а косвенно, что ее книга не мемуары, а автобиография. А этот вопрос был отнюдь не праздным: им определялась потенциальная аудитория «Курсива». Воспоминания о малоизвестных или совсем неизвестных на Западе русских писателях-эмигрантах имели мало шансов вызвать интерес за пределами относительно узкого круга читателей. Тогда как автобиография, а особенно женщины, а тем более такой, что саму де Бовуар могла заткнуть за пояс, должна была привлечь гораздо более широкую аудиторию. Таков, очевидно, был расчет Берберовой, а также авторитетного американского издательства, которое выпустило книгу в английском переводе.

Другое дело, что этот расчет не оправдался, во всяком случае с первой попытки. Большинство рецензентов книги видели ее главную ценность – несмотря на наличие ошибок и субъективность суждений – в мемуарной части. Перекличку с де Бовуар никто не заметил (или не захотел заметить)[418].

Когда же «Курсив» через несколько лет будет издан на русском, он немедленно встанет в совершенно другой литературный ряд – «Воспоминаний» (1970) и «Второй книги» (1972) Н. Я. Мандельштам, а также мемуаров И. В. Одоевцевой «На берегах Невы» (1967), а затем «На берегах Сены» (1983). Именно в этом ряду его начнет рутинно рассматривать критика, сначала эмигрантская, а затем и российская [Сумеркин 1981: 10; Витковский 1996: 20–21; Шкловский 1996: 225].

В глазах большинства читателей «Курсива» де Бовуар продолжала оставаться на самых скромных ролях – наименее значительного, сугубо проходного персонажа книги. И это, конечно, несправедливо. Без автобиографической прозы де Бовуар, без ее стимулирующего воздействия «Курсив», возможно, не был бы написан. Или был бы написан гораздо позднее и совсем по-другому, что не обязательно получилось бы лучше.

«Курсив мой» в англоязычном мире

«Курсив мой», как практически все свои книги, Берберова писала на русском, хотя решение издать свой opus magnum на английском было принято, видимо, на очень раннем этапе. Такое решение было нетривиальным: писавшие по-русски литераторы-эмигранты – и остававшиеся в Париже, и переехавшие в Америку – обычно издавали свои книги на русском.

Вопрос о переводе на иностранные языки вставал, разумеется, далеко не всегда, а если и вставал, то по прошествии времени, требуя значительных усилий даже от самых прославленных, самых популярных на Западе писателей, таких как Мережковский или Бунин. Впрочем, Берберова это знала и из собственного скромного опыта. Написанная ею биография Чайковского, вышедшая на русском в 1936 году, была позднее издана на немецком, потом на шведском, а потом на французском. Однако в случае «Курсива» Берберова решила поступить по-другому.