Новая мужественность. Откровенный разговор о силе и уязвимости, сексе и браке, работе и жизни

В дополнение к тому, что я сказал Кей о «невидении» цветов, приведу еще несколько примеров фраз, которые я высказывал, твитил, размещал в Сети и в которых лишь недавно увидел проявления живущего во мне расизма:

«Моя первая подруга была темнокожей».

«Он крутой спортсмен, как и многие молодые темнокожие».

«Это не о расе, мужик. Не устраивай сцен».

«Многие из моих лучших друзей — темнокожие».

«“Черные жизни важны”, как важны и “синие жизни” (то есть жизни полицейских), и вообще “все жизни”[17] — ведь все мы из одной человеческой семьи».

К сожалению, этот список намного длиннее, и я обязательно стану дополнять его по мере того, как буду узнавать новое, отучаться от старого и заново открывать для себя, что значит быть белым мужчиной в наше время и в нашей культуре.

Как и большинству белых американских детей, мне объясняли, что расизм — это откровенные и ужасающие действия людей, уверенных в том, что Темнокожие не должны пить с ними из одного фонтанчика, обязаны сидеть в задней части автобуса, или в том, что Темнокожий мужчина заслуживает линчевания, даже если его просто заподозрили во внимании к белой женщине или в разговоре с ней. Расизм царил, когда Темнокожие находились в рабстве, но и потом, после отмены рабства, он проявлялся в том, что Темнокожие не имели права голоса. Расисты — это члены Ку-клукс-клана и злобные, невежественные, как правило, пожилые люди с юга США, до сих пор использующие слово на «н»[18]. Иными словами, меня учили, что после Гражданской войны расизм перестал быть системным и расисты превратились в изгоев общества, а если нет, то они уже старые и, скорее всего, скоро умрут, после чего мы все продолжим жить в мире. Таким образом, я, белый парень итальяно-еврейского происхождения, родившийся почти через двадцать лет после окончания Движения за гражданские права, воспитанный довольно прогрессивными «леваками»-родителями, которые верили в единство человечества, вырос с убеждением, что ушел от расизма максимально далеко.

Такой подход к расизму известен как противопоставление «хорошо/плохо»; антирасистский просветитель Робин Дианжело описывает его как «возможно, наиболее эффективный способ маскировки расизма в новейшей истории». Он позволяет добропорядочным милым парням с благими намерениями (вроде меня) не считаться расистами, потому что они не делают ничего плохого, обусловленного ненавистью, предрассудками и расовой нетерпимостью. Аналогия здесь такая же, как в противопоставлении двух полов и в неписаных правилах поведения для женщин и мужчин. Есть определенные качества, которые приемлемы и неприемлемы для мужчин, и они определяют ваше положение на шкале «мужской полноценности». В контексте нашего искаженного понимания расизма тоже есть две противоположные стороны: собственно расисты и все остальные — те, кто расистами как бы не являются. Таким образом, пока я не совершаю открытое расовое насилие, я не подпадаю под определение расиста.

Дианджело объясняет: хотя поначалу применение такого противопоставления кажется хорошей идеей, на практике оно исключает добропорядочных белых людей из обсуждения расизма, из дискуссий о том, как мы адаптируемся и коммуницируем в обществе, глубоко разделенном по расовому признаку. И вот что я обнаружил: когда я заявляю, что далек от расизма, когда помещаю себя на «хорошую» сторону в этом противопоставлении, я устраняюсь от ответственности за изменение ситуации. Некоторые из приведенных выше фраз как раз мотивированы подсознательным желанием заявить, что я не расист. «Моя первая подруга была Темнокожей». «Многие из моих лучших друзей — Темнокожие». Когда я перестаю следить за своими словами, становится очевидным: я подсознательно пытаюсь доказать, что не попадаю на «плохую» сторону, и превентивно защищаю себя. Однако реальность такова: мало того что подобное противопоставление ложно, так еще и сами Темнокожие люди, по словам Дианджело, не считают белого человека, произносящего это, пробужденным; фактически его высказывания демонстрируют степень его невежества.