Новому человеку — новая смерть? Похоронная культура раннего СССР

В то же время на кладбищах по-прежнему систематически проживали посторонние люди, и выселить их оттуда никак не получалось766. В 1948 году на территории Даниловского кладбища в Москве было «расположено 14 жилых домов, в которых только одних взрослых проживает более 300 человек»767. Проблема даже не в том, что жилые дома на кладбищах занимали дефицитное место, которое можно было бы использовать для захоронений. Жители кладбищ начали подрабатывать, предоставляя свои услуги посетителям кладбища. Тем самым компенсировались отдельные дефекты похоронного обслуживания, но активная деятельность этих граждан создавала новые трудности для «похоронных администраторов». Дополнительной проблемой было скопление на кладбищах бытового мусора, который обитатели кладбищенских зданий выбрасывали тут же:

Отдельные граждане, проживающие в домах Даниловского кладбища, имеют крупный рогатый скот и домашнюю птицу. Выбрасываемые жителями домашние отходы образовывают на кладбищах мусорные свалки.

Для большинства граждан, проживающих в этих домах, кладбище является источником дополнительного дохода, за счет частной практики выполнения ими различных работ по обслуживанию посетителей кладбища (обкладка могил дерном, уборка могил, установка и окраска надмогильных украшений)768. Важнейшим источником доходов жителей кладбищ было «изготовление и продажа старых крестов и других надмогильных украшений». По сути, речь идет о краже и незначительной переделке старых надгробных памятников. Администрация пыталась бороться с этим, но крайне неуспешно: «Например, в апреле 1948 года гр-ка Купрюхина была судима за систематическую кражу лент с венков. Гр. Дубов летом 1948 г. был задержан на месте хищения креста. В начале января 1949 г. в сарае Андреева было изъято два старых краденых с кладбища креста»769.

Кладбища продолжали использоваться под огороды. По всей видимости, голод 1946-1947 годов только способствовал расширению этой практики. Так, согласно акту о результатах проверки состояния похоронного дела в Куйбышеве (Самаре) в 1947 году большая часть кладбищ была занята под огороды: Все свободные участки кладбищ на которых не производились захоронения сплошь заняты под посевы огородных культур, как обслуживающим персоналом кладбищ, так и гражданами города.

На Зубчаниновском кладбище 60.0% всей территории, где в предшествующие годы производились захоронения умерших заняты под индивидуальные огороды, среди которых до сих пор находятся обломки памятников и надмогильных украшений. Аналогичные случаи имеют место и на городском кладбище770.

Помимо этого, на территории кладбища был расположен действующий мыловаренный завод771, выпасался скот и сваливался мусор. Такая же ситуация наблюдалась в Уфе772. Такое положение дел было тесно связано с проблемой всё еще отсутствующих кладбищенских оград. Однако в конце 1940-х годов проблема установки кладбищенских оград формулируется уже как не эстетическая («придать кладбищам приличный вид»), но как исключительно техническая — ограждения нужны для того, чтобы случайные прохожие не воровали памятники, венки и цветы, а местные жители не пасли на кладбищах скот. Поэтому в большинстве случаев речь более не идет о строительстве каменных оград — можно использовать что угодно, даже колючую проволоку773. Решение, которое вряд ли бы устроило заведующую Похоронным отделом МКХ Феодосию Газенбуш, спустя 20 лет воспринимается как вполне практичное.

Эпилог: советские похороны в поисках смысла

В конце 1930-х годов Постановление СНК СССР о погребении могло стать еще одним серьезным шагом в деле государственного регулирования похоронной сферы, но так и осталось на стадии проекта. Одно это наглядно демонстрирует периферийность темы похорон, которая уже с 1920-х годов воспринималась как маргинальная (за исключением разве что эпизода с похоронами Ленина, не оказавшего никакого влияния на рядовые похороны), а в конце 1930-х и вовсе перестала быть предметом серьезного интереса со стороны власти.