Новому человеку — новая смерть? Похоронная культура раннего СССР

Однако, несмотря на тотальное вытеснение «обычной смерти», эта проблема не оставалась не замеченной властями. В своем исследовании советской обрядности и атеизма 1960-1980-х годов Виктория Смолкин подчеркивает, что, несмотря на то что вопрос о ритуале социалистических похорон неоднократно поднимался на различных идеологических совещаниях, в социологических исследованиях, в докладах и записках в разные государственные и партийные органы, осмысление «обыкновенной советской смерти» оставалось серьезной идеологической проблемой вплоть до конца советского периода. При этом проблемой становился не столько несовершенный социалистический похоронный ритуал, который не способствовал переживанию скорби, сколько чудовищное материальное состояние похоронной инфраструктуры, когда родственники были вынуждены брать на себя практически все заботы по организации похорон, включая поиск катафального транспорта (тут была проблема не денег, а дефицита). Таким образом, разрыв между идеологическими планами и реальностью возникал в основном из-за острого дефицита материальных ресурсов786. Между тем это объяснение неполное: удручающее состояние советской похоронной сферы было действительно связано с хроническим дефицитом ресурсов, но этот дефицит сам по себе явился следствием десемантизации смерти, превратившей смерть «выдающихся» людей в торжественный коллективный праздник и вытеснившей смерть обычных людей из публичного пространства. В 1950-е и 1980-е годы, так же как и в 1920-е, люди, отвечавшие за распределение ресурсных благ в СССР, просто отказывались тратить ресурсы на «бессмысленные» простые похороны. Другого же источника финансирования и развития у советского похоронного дела внутри созданной административной и хозяйственной системы не было.

Ил. 31. Похороны в 1960-е. Из личного архива Сергея Мохова

Десемантизация смерти превратилась из локального по времени события сложнейших первых послереволюционных лет, спровоцированного сильнейшими социальными потрясениями и кризисами, в процесс, сформировавший в конечном итоге целую похоронную культуру. Это хорошо иллюстрирует следующий красноречивый документ, созданный через 60 лет после издания советского декрета о похоронах. В 1978 году жительница Сумской области Украины написала письмо в Центральную комиссию по изучению и внедрению новых гражданских праздников и обрядов при Совете министров УССР. В этом письме она обращала внимание на полное отсутствие каких-либо похоронных институтов в целом регионе, где она жила:

В дореволюционное время известно как делали похороны: весь подсобный инвентарь находился в церкви. Там брали для этого длинный пас (не веревка), были особые носилки, они назывались марами. Умершего несли на этих марах. У нас раньше никогда покойника не везли, а несли. Сейчас умершего везут на грузовой машине. Умер человек— и бегают, ищут шофера с машиною. И, иногда, машина попадается из-под навоза. Только навоз с нее сбросили, тут и покойника на нее. Иногда на машине той навоз и от машины попахивает. Закрывают машины коврами у кого есть, но не все их имеют. Летом в этом случае елки применяют. Потом ищут чем в могилу гроб опускать. Одним словом, нет никакого «обряда». А вот надо чтобы горсоветы, поселковые советы, вообще в своем хозяйстве любой совет имел для этого обряда: чистую, приспособленную для этой цели машину, или лафет узкий, пас (вместо веревки) и красивые специальные легкие носилки, бывает что кладбище не далеко и машина не нужна, а нести на полотенцах неудобно. Смерть — это большое горе и много хлопот, а это облегчилось бы, если бы в Совете было все, что требуется для похорон787.

В этом тексте замечательно даже не то, что в 1978 году референтной точкой для его автора всё еще оставалось дореволюционное состояние похоронного дела, а удивительное эмоциональное и риторическое совпадение с текстом, написанным за 57 лет до этого совершенно другим по складу ума и роду деятельности человеком, но по тому же «похоронному» поводу, — текстом Корнея Чуковского, который наблюдал за первыми опытными сожжениями в Петроградском крематории: «Торжественности ни малейшей. Все голо и откровенно. <.. .> Революция отняла прежние обряды и декорумы и не дала своих»788. Реплика горожанина, интеллигента, пережившего историческую по масштабам катастрофу, травмированного появлением привычки к смерти, обессмысливанием смерти, и письмо колхозницы о фактическом «отсутствии обряда» перекликаются через полвека истории похоронной культуры в СССР. За это время, как видим, десемантизация смерти не стала восприниматься менее остро, иначе вряд ли эта перекличка стала бы возможной.