Новому человеку — новая смерть? Похоронная культура раннего СССР

Несомненно, для кремационистов-болыпевиков атеистические идеи имели большее значение, чем для их европейских коллег, однако желание следовать мировым тенденциям было не менее значимым. Знаменательно, что вслед за своими европейскими предшественниками раннесоветские идеологи кремации постоянно подчеркивают возможность компромисса между религиозными учениями и практикой кремации, рассматривая последнюю в первую очередь как технологическое достижение цивилизации, отказываться от которого так же бессмысленно, как от радио или парового двигателя:

Во многих вопросах нынешних христиан наблюдается значительное отступление от мифологических религиозных образцов. Культура совершает свой путь и подчиняет себе всех, вне зависимости от религиозных воззрений. Папа Римский едет на автомобиле, говорит по телефону. Это культура, которой нужно пользоваться и которая имеет оправдание. И автомобиль, и телефон сохраняют в работе время и энергию. Христос не пользовался этими завоеваниями культуры. Кремация — та же культура457.

Более того, пропагандисты кремации готовы даже выступать как богословы и утверждать, что библейский текст «земля есть и в землю отыдеши <...> ошибочно понимается: этому тексту вовсе не противоречит зарытие в землю вместо трупа — пепла»458.

Авторы публицистических очерков о кремации также обращаются к этой теме:

Толстый и огромный, точно старинная башня монастыря, сошедшая с места векового, поп, целый день находящийся здесь в ожидании заработка, басом глаголет:

— «Прах ты и во прах возвратишься», гласит Бытие, глава 3, страница 19.

— Так церковь, батюшка, не воспрещает это самое, что сжигать покойничков?

— Нет, ни один собор, тетя, ни канон кремации не запрещает... и через погребение — прах, и через сожжение — прах!

Кажется, старушка довольна! Батюшка не воспрещает. Кто о чем, она, старая, о смерти думает... Хочет по-новому умирать. Новое побеждает старое459. Весь конфликт между Церковью и кремацией в большевистском дискурсе представляется не как конфликт экзистенциальных позиций, а как конфликт между Церковью как «капиталистом» и экономическими интересами простого человека:

Кремация подвергалась в Германии исключительному гонению со стороны власть имущих. Церковь пользовалась неограниченным правом надзора за погребением. Она определяла и места погребения. Она являлась фактической владелицей кладбищ и, естественно, эксплоатировала в свою пользу свое право в широком смысле слова. Культ мертвецов в течение веков являлся исключительной статьей дохода церкви. И только французская революция широко развернула вопрос о кремации460.

Восприятие кремации как приметы цивилизованного западного общества — характерная черта всех ранних советских текстов о кремации. Даже сами тексты выстроены так, чтобы показать, что сначала различные общества отошли от первобытного утилитаризма трупосожжения, а затем постепенно возвращались обратно к идее кремации. В то же время тот факт, что в большинстве «культурных государств Старого и Нового Света» кремация давно существует, заставлял авторов включать Россию в число культурно развитых стран. Так, перечисляя крематории европейских стран и Америки, авторы включают в этот перечень и технический крематорий для животных при лаборатории по заготовлению противобубонно-чумных препаратов в Кронштадте461. Отсутствие крематориев в России воспринимается ими как отставание страны и в техническом, и в гигиеническом развитии: «...однако, как бы мы ни ограничивались стеною от успехов гигиены, в конце концов и наши большие города, наряду с канализацией, водопроводами и другими санитарными сооружениями, будут вынуждены устроить крематории и обратиться к сожиганию покойников»462. Кремация — не просто еще один способ погребения, а погребение, имеющее под собой научное основание463.

Большинство исследователей, обращавшихся к этой теме, связывали строительство первых крематориев в Петрограде и Москве с атеистическими идеями молодого Советского государства464. Несомненно, дискурсивное следование европейской традиции примирения кремации и церковного учения не могло полностью нивелировать атеистический пафос новой практики, который был особенно заметен при реализации первых советских кремационных проектов. Проекты перестройки монастырей или церквей под крематории, многочисленные публикации о кремации в антирелигиозных изданиях, таких как «Безбожник», о «крематории как кафедре безбожия», несомненно, свидетельствуют о том, что новая погребальная практика действительно воспринималась как инструмент атеистической пропаганды. Однако, насколько позволяют судить документы, атеистический потенциал кремации никогда не становился аргументом при разработке или продвижении проектов. На мой взгляд, использование кремации как инструмента атеистической пропаганды было глубоко вторичным, возникавшим непосредственно внутри советских атеистических институтов вокруг уже имевшейся кремационной повестки.

«Комиссия предполагала предпочтительным постройку Крематориума-Храма»