Новому человеку — новая смерть? Похоронная культура раннего СССР

Даже если атеистическая пропаганда сама по себе и не была основной причиной развития кремации в Советской России, антирелигиозная ориентация молодого государства всё же играла важную роль. Декреты СНК «Об отделении церкви от государства и школы от церкви» (20 января 1918 года) и «О кладбищах и похоронах» (7 декабря 1918 года) создавали принципиально иную нормативноправовую базу для отечественных кремационистов в сравнении с их западными коллегами. Отделение Церкви от государства в целом и от похоронного дела в частности полностью снимало с повестки дня вопрос об отношении Церкви и ее представителей к тем или иным погребальным практикам. Более того, создавая легальную основу для кремации, декрет о похоронах давал право кремационистам апеллировать напрямую к государству в части формирования похоронной политики. Гражданские инженеры, представители коммунального хозяйства, активисты, поднимая вопрос о строительстве крематория в том или ином городе, вступали в прямой контакт с Совнаркомом, Наркоматами здравоохранения, внутренних дел и коммунального хозяйства, отмечая при этом гигиенические, экономические, эстетические преимущества новой погребальной практики и полностью оставляя в стороне вопросы веры. Следуя букве декретов, не запрещавших исполнение религиозных обрядов жизненного цикла, а оставлявших их на усмотрение родственников, кремационные активисты говорили о кремации как о новшестве, которое вводить необходимо, но решение о кремации должно приниматься человеком исключительно добровольно. Тем самым они снимали проблему неприятия новой практики погребения со стороны носителей традиционных взглядов.

Отделение Церкви от государства и лишение ее монополии на погребение не просто позволяли похоронным реформаторам принимать решения в обход мнения Церкви. Государственная политика форсированной секуляризации разворачивала принципиально новым (в мировом контексте) образом ключевой вопрос погребальной культуры: «Кто владеет мертвыми телами?» С точки зрения британского исследователя Тони Уолтера, именно ответ на этот вопрос и создает ту конфигурацию похоронных практик, которую мы можем найти в той или иной культуре465. Традиционно в христианском мире, в том числе и в Российской империи, именно Церковь была тем институтом и той властью, которая многие столетия обладала полной монополией на мертвые тела. Церковь пользовалась непререкаемым авторитетом и могла диктовать, где и как должен быть похоронен умерший. Советское государство, придерживаясь идей секуляризации и примата светскости, было нацелено на разрушение монополии Церкви в любой сфере и ограничение ее в правах. Церковь не должна владеть землей, недвижимостью, иметь доходы, не должна иметь единоличное право на отправление обрядов жизненного цикла, а следовательно — не должна распространять свою власть и на самих граждан — ни на живых, ни на мертвых. И это значило, что право распоряжаться мертвыми телами (так же как и живыми людьми, церковной недвижимостью и имуществом) переходило от старого принципала (Церкви) к новому, не вполне еще сформировавшемуся и функционирующему — Советскому государству. Именно на констатацию этого нового состояния направлены первые советские декреты о Церкви. Такого рода резкий, не вполне продуманный в деталях и механизме исполнения (хотя, несомненно, и долгожданный для многих членов общества) переход важнейших функций, составляющих основу стабильности общества, таких как регистрация актов гражданского состояния и обращение с мертвыми телами, не имел прецедентов в мировой истории. Опыт Великой французской революции, который часто приводится в качестве сравнения, был, конечно, во многом схож с российским, но всё же не был экспериментом такого масштаба и закончился гораздо быстрее466.