Новые и новейшие работы, 2002–2011

Отношение к умершему, выраженное выделенными нами словами, кажется противоположным тому отношению, которое выражает православное отпевание. Зато они близки к тому, что закреплено в романе «Мастер и Маргарита» в монологе Воланда, обращенном к молчащей голове Берлиоза:

«— Михаил Александрович, — негромко обратился Воланд к голове, и тогда веки убитого приподнялись, и на мертвом лице Маргарита, содрогнувшись, увидела живые, полные мысли и страдания глаза.

— Все сбылось, не правда ли? <…> ваша теория и солидна, и остроумна. Впрочем, все теории стоят одна другой. Есть среди них и такая, согласно которой каждому будет дано по его вере. Да сбудется же это! Вы уходите в небытие, а мне радостно будет из чаши, в которую вы превращаетесь, выпить за бытие!

Воланд поднял шпагу. Тут же покровы головы потемнели и съежились, потом отвалились кусками, глаза исчезли…»

Это — месть Булгакова Ленину, развенчание — спустя более десятилетия — мифа о новом мессии (а также проекция сложного отношения к сталинским казням ленинцев).

И напоследок — вновь к большевистской звезде.

Большевики взяли свой главный символ — звезду — с рождественских лубков и рождественской елки (одновременно отменив публичные елки вместе с Рождеством). Они присвоили этот привычный для граждан России символ, меняя семантику которого, они не могли не иметь в виду: а) ее привычность в качестве символа; б) привычность семантики этого символа — возвышенное, идеальное, путеводность (Полярная звезда), возвышая таким образом действия своей власти); в) связь звезды с Христом (что давало возможность новой персонификации); г) ее связь с рождением новой религии (так подсознание российского жителя подталкивалось в сторону представления о новой религии, коммунистической идеологии как особой) и ожидания чуда.

Когда с церквей сбивались кресты, на некоторые из них (не на верхушку, а на верхнюю часть стены под куполом) водружалась большая пятиконечная звезда.

Взяв звезду в качестве привычного символа, большевики: а) сделали релевантным число ее лучей, опершись на старую семантику и добавив новую (пять лучей означали интернациональную солидарность трудящихся пяти частей света; между прочим, в этом значении пятиконечная звезда в виде кометы с 1900 года использовалась как знак венгерской социал-демократической партии); б) изменили цвет — с обычного для икон, лубков, книжных рождественских иллюстраций белого (серебряного — цвета большинства российских орденов в виде звезды) и желтого (золотого — звездочки на погонах, цвет некоторых орденов — например ордена Белого Орла, частично — Владимира второй степени; цвет сусальной елочной звезды) на красный — с богатой перекрещивающейся семантикой и слова, и самого цвета.

Спустя десятилетие связь с Рождеством, опосредованная в свое время убранством рождественской елки, была разорвана (вспомните скрытое, но упорное противопоставление рождественской елочной звезды зарождающейся красной в пьесе М. Булгакова «Дни Турбиных»: «Лариосик (на лесенке). Я полагаю, что эта звезда… (Таинственно прислушался.) Нет, это мне послышалось… <…> Я полагаю, что эта звезда здесь будет очень уместна»; он же в середине того же 4-го акта упоминает о звездах небесных: «Погода была великолепная, когда я выходил. Звезды блещут, пушки не стреляют…»[803]; ср. также не скрытое, а прямое противопоставление сусальной и иной, новой звезды во сне Елены в финале романа «Белая гвардия», оставшемся недопечатанным в 1925 году, — запрет на новогоднюю (рождественскую) елку выражал и закреплял этот разрыв. Вместе с тем «рождественская» подспудная семантика красной звезды была впитана сознанием и подсознанием граждан Советской России, укрепляя их сращение с советской властью.

После этого новогоднюю (уже не рождественскую) елку вернули в обиход как советскую елку, с водруженной на вершине красной звездой — на месте и взамен рождественской. Затем огромные красные же кремлевские звезды вписали непосредственно в ночной небосвод, полностью вытеснив с него, казалось бы, Звезду Вифлеема. Круг замкнулся.

Почти шестьдесят лет спустя после водружения кремлевских звезд автору настоящих строк, никогда без них Кремль не видевшему, привелось в который раз в жизни проезжать по Большому Каменному мосту, любуясь на Кремль и соборы внутри. Кресты на куполах и звезды на башнях возносились все в том же привычном, неизменном соположении. И неожиданно стало ясно: для одних взирающих на эту панораму красные звезды полны по-прежнему неугасшей символикой и силой, а кресты — угасшие символы, декорум. Для других — наоборот. А для третьих граждан моей единственной в поднебесье страны каким-то образом живы и действенны оба символа.