Новые и новейшие работы, 2002–2011

Возраст приобретал большее значение. В старики были записаны все пожилые и просто зрелые люди. «Класс», назначенный к ликвидации, был обязан как можно быстрее стареть, идти к смерти — как в сказке или при известной редкой болезни.

Между тем старые большевики (именование Ленина в партийной среде — Старик) в те годы были в большинстве своем еще молодыми людьми. Революционеров ко времени Октябрьского переворота было не так много, чтобы они сформировали поколение. (Но молодых красноармейцев оказалось много.) Революционеры стали поколением «верных ленинцев», «комиссаров двадцатого года» (Коржавин) главным образом тогда, когда их стали сажать и убивать. Их самосознание в этом качестве, не успев выразиться во внятных текстах (которые, впрочем, вряд ли могли быть написаны за отсутствием в распоряжении этого поколения недогматического языка), было, как увидим далее, представлено в литературе середины 1930-х годов — как бы наперерез подымающемуся против них как поколения (обозначившегося в общей массе уничтожаемых именно в качестве поколения) государственному террору.

Одновременно формировался новый слой сыновей без отцов. Во второй половине 1930-х множество детей, подростков и молодых людей оставалось без отцов, отправленных в концлагеря или расстрелянных. Шла третья волна отречений — теперь это были «комиссарские» дети.

Все с большей интенсивностью работал механизм забвения. Необходимо было забывать имена, события, лица их участников (изменялись фотографии), свидетельства очевидцев.

Разрушался сравнительно новый механизм передачи новой идеологической традиции — от участников Гражданской войны к их детям. Она должна была передаваться теперь внеродственным, внеперсональным путем — непосредственно от государства, из рупора радиоприемника.

Крупные исторические события могут катализировать объединение поколения по чисто календарному, биологически-возрастному признаку — война и призывной возраст. Наступила война, и по призыву пошли и сыновья, и пасынки, и отрекшиеся от родителей в угоду власти, и ненавидящие власть и «комиссарских сынков».

Замедлили ход и на какое-то время почти остановились оба направляемых государством процесса: 1) отречения — обличения, 2) вычеркивания — забвения.

Впервые стирались в какой-то степени (аресты никогда не прекращались!) счеты со старшим поколением. Наоборот, впервые разные поколения объединялись не на газетном листе (как результат действия сталинской конституции), а вокруг одной реальной цели — в одном взводе, одной роте.

Военное братство дополнительно цементировало самосознание достаточно пестрой среды ровесников в поколение фронтовиков.

Это ясно обозначилось сразу после войны. Признак участия в войне стал релевантным и приоритетным — в первую очередь для самих участников — и вызвал настороженность власти: опасным казалось любое объединение людей, даже самым слабым образом структурированное, помимо декретированных сверху (пионерское, комсомольское, профсоюзное, партийное). Стали предприниматься последовательные организационные действия для того, чтобы не допустить фронтовиков на какие-то ключевые социальные роли (в первое время после победы слово «фронтовик» было пропуском, и не сразу уяснилось, куда их пропускают, а куда нет). Запрещалось ставить памятники погибшим фронтовикам, была выработана формула для устных объяснений с фронтовиками на эту тему в райкомах. Приведем устное свидетельство А. М. Цуккермана: «Вернувшись с войны, мы хотели во дворе университета, напротив физического факультета, поставить памятник погибшим. Но наша парторг А. Федорова сказала: „Не время!“ Потому что считалось, что победа — дело всего советского народа во главе со Сталиным. И только после 1965 года было признано, что это — дело рук каждого: огромная разница…» Разумеется, поколение рассекалось, как и предшествовавшие ему, арестами и отправкой в лагеря значительной его части («пленников» и др.).

Послевоенная отечественная литература осталась глухой к той рефлексии, к тем эмоциям, которыми были охвачены мужчины, вернувшиеся с долгой и страшной войны. Универсальные (не говоря уже о поправках на советскую реальность) оппозиции «изменившиеся за годы войны фронтовики — не изменившийся тыл» (не только как разный опыт, а как разные системы ценностей), «ожидания — реальность» не нашли отклика в советской публичной сфере, оставаясь темой домашних разговоров. Роман Дж. Б. Пристли «Трое в новых костюмах» (перевод которого был подписан к печати 27 июня 1946 года, за два месяца до ждановского доклада), написанный только что, в год Победы, стал, на наш взгляд, определенной опорой для оформления новых мотивов — главным образом в поэзии. (В отдельной работе мы демонстрируем это на примере Булата Окуджавы.) В течение последующего семилетия они, однако, формировались подспудно и вырвались на печатную поверхность во второй половине 1950-х.