Новые и новейшие работы, 2002–2011

В. Войнович вспоминает о калужском литобъединении в 1956 году: «Почему-то там было много детей революционных интернациональных героев вроде сына какого-то индийского коммуниста <…>, сына Карла Либкнехта и племянницы Клары Цеткин или Розы Люксембург, а может быть, их обеих. И вот среди всех этих людей появился <…> тоже сын кого-то, а сам по себе учитель из Калуги Булат Шалвович Окуджава»[807]. Происходило посмертное установление или восстановление отцовства или даже посмертное вторичное рождение детей — процесс не более химеричный, чем посмертная реабилитация.

Эти новорожденные и были шестидесятниками (о них — в следующей главке).

За поколением «комиссаров», явившимся главным образом в виде запоздавших некрологов и торопливых редуцированных биографий, молчаливо и прикровенно стало появляться предшествующее ему поколение «бывших».

В 60-е годы этому поколению не дано было слова. Реабилитировали отдельных людей, но не поколение, не их образ мыслей: он ушел с ними в могилы, если не остался в мемуарах тех немногих, которые решились доверить свои мысли бумаге, в осколках их архивов. Это было то немногое, что осталось от поэтапного уничтожения родовых архивов — самоличного сожжения в годы советской власти, конфискации в день ареста, гибели в тяжких обстоятельствах (например, в блокадном Ленинграде), которые они решились передавать в архивохранилища не ранее середины 1960-х[808].

Не так ощущалось присутствие этого поколения в отечественной жизни второй половины 60-х — начала 70-х, как стал ощущаться его уход — начиная с середины 70-х. Это — особая тема.

Шестидесятники от пятидесятых до девяностых

Самосознание поколения проходит обычно в противопоставлении другим современникам или не своему времени.

Г. П. Блок писал в 1924 году своему сверстнику А. Д. Скалдину: «Нашему с Вами поколению ничего хорошего не видать, потому что <…> мы органически не можем уйти от того, что я решился бы назвать — любовью к Чехову».

Иногда это самосознание происходит путем уменьшения до избранного, отмеченного круга, который «окрещивает ряд» (Эйзенштейн о монтаже), являясь «оправданием тиража» (Пастернак о Маяковском и его поэтическом поколении) или даже метой эпохи: «Нас мало, нас, может быть, трое / <…> / Мы были людьми. Мы эпохи. / Нас сбило и мчит в караване…» (1921). «Мы были музыкой во льду. / Я говорю про всю среду, / С которой я имел в виду / Сойти со сцены, и сойду…» (1923). «Мы» и «среда» — синонимы поколения.

Иногда наоборот — путем расширения границ поколения, включения в него всех опаленных узловым событием времени, хотя и проживших жизнь в разных ситуациях: «Мы все — дети XX съезда» (Н. Эйдельман, 4 дек. 1986). Имелось в виду — от Сахарова до Горбачева.

Поколение может посчитать свою миссию оконченной едва ли не в первый момент самоосознания:

Уходит со сцены мое поколеньеС тоскою — расплатой за те озаренья.<…>На жизнь надвигается юность иная,Особых надежд ни на что не питая.Она по наследству не веру, не силу —Усталое знанье от нас получила.От наших пиров ей досталось похмелье.Она не прельстится немыслимой целью,И ей ничего теперь больше не надо —Ни нашего рая, ни нашего ада.

Строки, написанные Коржавиным в 1958 году, могли бы быть написаны им же или кем-либо другим и в 1998-м. Время, отмеренное поколению, может оказаться неуловимым.

С таким же успехом задача поколения (в том числе в последующее, «не его» время) может растянуться на полвека:

Шестидесятники развенчивать усатого должны,и им для этого особые приказы не нужны:они и сами, словно кони боевые,и бьют копытами, пока еще живые.…Они хлебнули этих бед не понаслышке.Им все маячило — от высылки до вышки.Судьба велит шестидесятникам исполнить этот долг,и в этом их предназначение, особый смысл и толк.Шестидесятникам не кажется, что жизнь сгорела зря:Они поставили на родину, короче говоря.

Или его же, Булата Окуджавы, так и названное «Мое поколенье», с более четким, почти календарным сроком исполнения общей для поколения задачи: