Новый курс. Разговоры с самим собой

И еще – на полу, где-то сбоку лежит куча этих переворачивающихся табличек, старых и гнутых, уже не годящихся, ждущих своей помойки. Но в конце спектакля, когда все тексты уже кончились и Табло окончательно погасло, сложившись напоследок в чудесную старую фотографию вишневого сада в белом цвету, эта куча начинает лихорадочно работать, таблички хаотично переворачиваются, как агония какого-то большого животного.

1. Ожидание поезда. Экран-табло прибытия поездов. Шелест переворачивающихся пластин.

«Мама вышла из вагона», «Мама пошла в туалет», «Мама в очереди третья», «Мама в очереди вторая» и так далее.

2. Детская! Портрет Гриши в цветах выставлен вперед («Мама, мы все помним!»). Все стоят и долго смотрят на него. Вдруг собака Шарлотты делает прыжок, тянет Шарлотту, и портрет разбивается вдребезги! Крик, истерика, руки в крови от разбитого стекла. Лазарет Первой мировой: кровь не останавливается! Табло подсказывает: «Лекарство и бинты в сером чемодане!»

3. Предложение Лопахина. Проходит поезд, и его не слышно. Извиняются и просят повторить. Опять поезд. Еще и еще раз. Раз пять он повторяет и поезд гремит. Какой-то рок – не слышно. Наконец, Лопахин не выдерживает и выбегает, слышны удары топора, все ждут. Он тащит огромное срубленное вишневое дерево, затаскивает его на стол. Объясняет про завязь, объясняет, что дерево больно, надежды нет. Все беспомощно поворачиваются к экрану, там шелестят как бы нехотя страницы и появляется огромный текст с научными терминами, как объяснял бы садовник, подтверждающий его слова. Раневская гладит дерево, как ребенка, и поет.

4. Слуги – наши братья с ножичком в кармане. Лузгают семечки. На Табло – реклама средств от пота, от запаха изо рта, цирковые объявления. Сальто-мортале! Слуги ведут себя по-хозяйски, хозяева заплеваны шелухой от семечек.

5. «Хозяева», стесняясь, говорят о своих «грехах»: слуги уже почуяли, что лев не встанет. Наглеют.

6. Игра в волейбол, как спасение от беды. Попытка забыться. На Табло счет: «хозяева» – «слуги». «Хозяева» играют весело, кричат что-то друг другу про грехи, cлуги же играют резко и с криками бьют по ним, стараясь попасть в голову.

7. Ночная сцена ожидания. Раневская о письмах из Парижа. Экран начинает говорить ей правду. О саде, о ее парижском любовнике. Экран – это дьявол, глумливый в своей объективности. Она страшно с ним ругается. Как с родственником, как с предавшим ее Фирсом.

И так далее.

Да, это не совсем «моя пьеса», это его пьеса. Но сделана остро и яростно, как вспышки, без вступлений и ответвлений.

Это просто «Вишневый сад».

Примечание

«Вишневый сад» был поставлен в 1975 году моим папой в Театре на Таганке. Художником был Валерий Левенталь. На сцене был холм с могильными плитами и вишневыми деревьями, между которыми стояла садовая скамейка и кое-какая мебель. Раневскую играла тогда Алла Демидова, а Лопахина – Владимир Высоцкий.

Мой «Вишневый сад» я сделал в Америке, это был первый спектакль, который я сделал в «длительной командировке». Премьера была в Филадельфии, в театре Wilma в марте 2022 года.

Заняты были артисты театра: Криста Эппл, Джастин Джайн, Маттео Скэммелл, Сэра Глико и другие.

P. S. Я не уверен, что в спектакле мне удалось все сделать так остро, как хотелось: трудно делать спектакль, падая с шестого этажа.

Ольга, III акт

Почему-то хочется сделать спектакль из маленького кусочка чеховской пьесы. Зачем? А поиграть! Доказать, что в капле океанской воды есть океан. При определенном воображении.

Ну, скажем, взять начало третьего акта «Трех сестер». Что там происходит? Она раздает вещи на пожаре. Что это? Простое бессребреничество? «И это возьми… и это, и это…» Тут няня и Ферапонт крутятся, то ли мешают, то ли помогают. Всего страница с небольшим.

Чтобы эта сцена не стала бытовой, надо ее довести до необходимого уровня остроты, а может быть, и трагизма. Чтобы в ней, как в капле воды, океанской воды, была бы и тоска по Москве, по любви, и невозможность уехать, и смерть Тузенбаха.

Она отдает, отдает, отдает… А может быть, она отдает буквально все?

Не только одежду, а все-все?! Это безумие. Эта бездетная женщина больна, больна одиночеством и желанием помочь хоть кому-то, это страсть или растерянность, но что-то, на что Маша, находящаяся здесь и курящая, смотрит со стороны с жалостью, страхом и отстраненно – у нее другие проблемы. Курит и смотрит. А Ольга раздевается, снимает с себя все и отдает, остается голая и в таком виде срывает со стены бра и люстру с потолка, обои… Это тихое, сосредоточенное безумие. Голая женщина, срывающая со стены бра, которое не нужно погорельцам. Сняв и вынеся из комнаты все, она садится и тяжело дышит, как после молитвы или после припадка. Или валится на пол.

Чебутыкин подхватывает ее, и его «пьяный» монолог – это беспомощный крик врача, который испуган и признается в том, что он ничего не знает и не умеет. Кричит в зал: «А доктор тут есть?!» Обезумевший от страха, плачущий доктор. И отдает эту голую женщину первому же человеку в первом ряду.