Новый курс. Разговоры с самим собой

А начать хорошо бы с долгого не-вхождения в квартиру: лестничная клетка, лифт, какие-то люди входят-выходят, какая-то никому не нужная и очень знакомая жизнь подъезда. Наконец она, но тоже не сразу входит в квартиру, не может ключи найти, что ли, о чем-то задумалась…

Потом входит и – пожар.

После пожара должно быть что-то не менее убойное. Игра в слова – это бисер. Мелко по эмоции.

Да и на разных языках эта игра будет разной, не уловишь прелести. Но, главное, мелко по заходу.

А если поставить чудом не сгоревший фильм в какой-то «трофейный» аппарат и смотреть кино на стенке с вырванными проводами? Причем пленка, как в старых аппаратах, зажевывается, то и дело рвется и ее приходится заправлять снова.

Ведь «надо жить, милые сестры, надо жить», а почему бы не начать эту новую жизнь с просмотра фильма? Тем более что его так любил отец.

И вот тушат свет, и вся компания на обгоревших принесенных стульях, а кто и на полу, сидит, смотрит это кино. Смотрят и переговариваются. Обрывки тем, обрывки признаний, ночных признаний после совместного тушения пожара.

Текст произносится в паузах фильма, который смотрят так, что мы и видим фильм, и слушаем, что они говорят. Эти обрывки могут прерываться на полуслове, так как на экране начинают говорить, стрелять или как-то по-другому шуметь. Так может Андрей пытаться что-то сказать сестрам о Наташе и о своем проигрыше, так может Соленый признаваться Ирине, так могут разговаривать Маша и Вершинин… так можно все. А в моменты склеивания порвавшейся пленки, когда зажигается свет, никто не продолжает тем, возникших в темноте. В этом закон тайных ночных разговоров: при свете Соленый спокойно чинит пленку с Тузенбахом, а Андрей, как бы даже обрадовавшись тому, что не надо продолжать тяжелый для него разговор, громко идет за ножницами и клеем в другую комнату и ведет себя совсем не так, как в темноте, – не виновато.

Это тайные ночные разговоры. Надо понять, как закончить – если дотягивать до конца фильма, то это полтора-два часа, слишком долго. И, может быть, слишком значительно, если финал разговоров совпадет с концом фильма. А может быть, так: «У нас есть часть какого-то фильма без названия, не с самого начала, остальное сгорело, давайте посмотрим?..»

И ставят какую-то кассету, и публика узнаёт «Бесславных ублюдков», например, а герои не знают этого фильма из будущего и гадают, кто есть кто. И обрывается фильм так же неожиданно, как начался, – просто кончилась пленка. И кто-то тихо плачет. Все молчат. Потом кто-то встает и идет заправлять порванную в очередной раз пленку, а смотрит – это конец. «Тут больше нет», – говорит он всем. Тогда все встают и кланяются.

Спектакль закончен.

По-моему, здорово!

P. S. Проснулся. Юлик написал, что мой лифт в спектакле напомнил ему лифт в его доме на улице Пожелос, где он жил в детстве, второй в Вильнюсе дом с лифтом, куда пробирались дети со всего города кататься и где посадили лифтершу – белоруску-баптистку с бородой, которая спросила его однажды: «Мальчик, а ты веришь в Бога?» И белобрысый сопляк ответил: «Да плевал я на вашего Бога!» И плюнул. «С этого дня, может быть, и начались мои жизненные неприятности, – пишет Юлик. – И начались сны, как будто я еду в этом лифте, а тот пробивает крышу и, к моему ужасу, едет вверх в облака. И потом он оттуда падает. А жили мы, как ты помнишь, на втором этаже, так что в жизни я на этом лифте не ездил, не надо было».

Я проснулся сегодня, и хочется плакать – мы странники в поисках опоры.

Ищем какой-то волшебный дым от потухшего костра.

Примечание

Спектакль «Фрагмент» был поставлен в Клайпедском драматическом театре (Литва) в 2023 году.

Заняты актеры театра: Саманта Пинайтите, Дарюс Мешкаускас и другие.

После пожара герои смотрели полусгоревший французский фильм «Набережная туманов» режиссера Марселя Карне с Жаном Габеном и Мишель Морган.

Юлик – мой друг детства, который живет в Вильнюсе.

Питер Пэн

В Латвийском национальном театре

Энергия. Откуда она берется и в чем ее природа?

Боль – одна из точек ее возникновения.

Страсть – другая. Страсть любовная, страсть гнева, страсть смеха, страсть нежности, страсть спора, страсть открытия, борьбы, тоски.

Воздух должен клубиться («движение воздуха – признак гениальности», как говорила Инна Соловьева).

Он может клубиться от боли одиночества и страха, и это может сочетаться встык со страстью, нежностью или смехом, то есть можно сочетать энергии, сочетать их природы. Я думаю, в театре это даже обязательно, потому что спектакль длится два часа и надо провести человека по гамме страстей.

А для «сгущения воздуха» нужны образы. Нужны переходы от одного образа, скажем насмешливого идиотизма, к другому образу, скажем трагического и неизбежного прощания.

Еще важная энергия – энергия сдавливающейся пружины. Вернее, сдавливаемой пружины. Энергия ожидания взрыва. Исследование этой энергии – достойная тема, так как ожидание события важнее, интереснее и богаче для искусства, чем само событие.

Пустое место возникает, когда связка есть, а энергии нет.