Новый курс. Разговоры с самим собой

Аркадина застукала Тригорина с Ниной. Скандалит, выгоняя (а на самом деле «привораживая») его. Он, еле надев трусы, схватив вещи в охапку и нелепо оправдываясь, хочет бежать, но остановленный криком (!), что «он – гений!», возвращается боязливо и… остается. Она победила, но чего ей это стоило!.. Мокрая, страшная, как артистка после страшной физической сцены, выходящая за кулисы: на это лучше не смотреть, если хочешь продолжать любить театр! Ничего не видит и слышит плохо, шум в ушах. Если дотронуться – мокрая от пота. Пахнет. Не королева-победительница, которая все сыграла и теперь разыгрывает безразличие, а немолодая женщина, поставившая на карту все.

Кроме Тригорина, у нее действительно никого нет, и его она отдавать не хочет: ей сорок три. А «тот» мир, который посягнул на «ее» театр и на ее ценности, сейчас забирает ее последнего любовника. Ей дают понять, что она стара и пора на свалку. И она идет на крайний шаг – пошел вон!!!

Но как только он уходит, кричит ему: «Ты – гений! Ты – лучший!» Он возвращается. И опять: «Пошел отсюда!» И так десять раз.

К такому прибегают один раз в жизни, и это стоит десяти лет.

После этого болит сердце, и она вяло, боясь пошевелиться, машет рукой: иди, иди, как хочешь… как хочешь… Ей действительно сейчас все равно, она в минуту потеряла десять лет. Она описалась! Оставшись одна, снимает трусы, нюхает и начинает замывать их в этом вонючем «озере» рядом с головой лежащего там сына. Сомнамбулическое состояние.

И всю сцену перевязки сделать не про любовь, а про ненависть.

Она абсолютно не в себе, и сын ей сейчас нужен в последнюю очередь. А у него потребность ласки и, может быть, последняя попытка почувствовать эту ставшую такой чужой женщину опять мамой. Но ей это не нужно, она отвечает механически, грубо, брезгливо – неудачник. Про чалму и мусульманина – брезгливо, с опаской: ты, мол, опускаешься до чурок, что обо мне подумают? Эта брезгливость матери к собственному сыну ужасна. Она зла и беспощадна: «Ты мне помешал, ты вообще мне мешаешь!» Никакого примирения в конце, кидают друг другу оскорбительно: «Сука!» – «Ублюдок!»

Надо сделать так, что не прошло никакое время, не прошло двух лет, как в пьесе Чехова, все совершается в один день, время спрессовано, машину понесло юзом и закрутило. В крайнем случае проходит человек из кулисы в кулису и проносит табличку: «Прошло два года». Место, где было «озеро», закрыто досками и огорожено полосатой лентой, протянутой через стулья: тут произошло ЧП.

На досках лежит Костя, свернувшись как собака. Медленно поднимаясь, он рассказывает всем анекдот про человека, который не понял, зачем жил, а Бог говорит ему про переведенную через дорогу старушку в седьмом классе. Говорит Костя медленно, вяло, как-то заторможенно, как под воздействием каких-то лекарств. Ему кажется, что кто-то не понял, он рассказывает этот же анекдот еще и еще раз, пытаясь разглядеть людей в зале. Это страшная сцена тихого безумия.

Вдруг – крик: он наткнулся взглядом на Нину. Она давно уже тут сидит. В каком-нибудь третьем ряду, повзрослевшая, в макияже, во «взрослом» платье – актриса. Провинциальная актриса. Она долго не идет на сцену, разговаривает из зала, он пробирается к ней. Они сидят вдвоем в зале, среди зрителей, и разговаривают.

А когда она выходит на сцену, то не смотрит на него, а смотрит только на пол, на доски, которые закрывают ее «озеро». Там что-то бурлит, как кипящий суп, и струйка воды вытекает из-под досок. Она мочит палец, нюхает, пытается заглянуть в щель между ними…

Она пришла не к нему, а посмотреть в щелку на Тригорина, который приехал; до этого неделю она была рядом, но не приходила, потому что Тригорина не было. А Костю она не видит. И с местом, где был ее театр, она пришла прощаться трезво, как взрослая.

Вся сцена между ними – про ее нежелание разговаривать, про то, что он ей неважен сейчас. Она говорит о любви своей к Тригорину, говорит, желая говорить только об этом, говорит Косте, почти не замечая его, эгоистично расковыривая его рану до кошмара, говорит ему вещи, которые вообще нельзя никому говорить. Тем более ему. Говорит стыдное. Она ведет себя с Костей так, как вел себя с ней Тригорин, бесстыдно раздеваясь.

И уходит она не горевать, не грустить о своей жизни, как обычно делают. Нет, она приходит как взрослая и уходит как взрослая.

Она стала актрисой, и Елец – это работа, где она выйдет на сцену и будет счастлива. Я ни у одного выпускника не встречал иронии по поводу того, что они едут в Череповец или Каргополь делать спектакль. И у меня этого не было, когда я начинал, наоборот – это было признанием твоей нужности, доказательством профессионализма. Харьков – у одной, Елец – у другой: теперь все нормально! Было трудно, но сейчас все нормально, она пришла не страдать, она пришла попрощаться, просто попрощаться. Взрослость.