Новый курс. Разговоры с самим собой

Хотя два его предложения кончились трагически – он предложил в свое время Давиду Боровскому сделать первую его персональную выставку в Колумбии, тот на удивление согласился и умер на этой самой выставке, в этой самой Боготе, и еще раньше, очевидно, не по своей инициативе, или не только по своей, он предложил моему папе в критический для него момент, когда работать в одном театре вместе с предавшими его учениками дальше было невозможно, именно Шадрин предложил ему перейти из Театра на Малой Бронной в Театр на Таганке, где папа и умер через два с половиной года.

И тем не менее волшебный механизм сработал, и я согласился.

Это было через несколько лет после ухода Анатолия Васильева из своего театра, связь с ним еще существовала, во всяком случае, я советовался с ним по телефону перед тем, как ставить что-то новое в «его» театре, а моя идея на этот раз была особенно рискованна и идеалистична: я хотел объединить всех в театре в одной работе, всех – и васильевских актеров, и моих, чтобы победила дружба, и я позвонил. (Соотношение актеров было примерно 70 к 10, 70 васильевских и 10 моих.) Я долго объяснял Васильеву мой замысел, он слушал, слушал и как-то вяло сказал: «Ну, давай…» И я начал.

Этот текст, который вы сейчас прочитали, я написал по просьбе того же Шадрина: ему нужно было отдать кому-то в какие-то инстанции написанные на бумажке слова о том, что он собирается делать, поэтому текст такой гладкий, хотя и написан задолго до начала репетиций. Во всяком случае, он более «гладкий», чем все остальные, так как написан для других глаз, тогда как все остальное я писал для себя, чтобы раскочегарить фантазию.

«Своих» записей по поводу этого спектакля у меня не сохранилось, он выдумывался как-то урывками. Помню, как в поезде, когда мы с Машей Трегубовой ехали куда-то смотреть площадку для гастролей, мы сидели в купе и говорили про спектакль, и Маша сказала: «А давайте сделаем огромную чайку, идущую по этому помосту?» И я почувствовал запах дела, прорыв в желаемое сумасшествие. Кроме того, она придумала огромное количество костюмов (около четырехсот), а когда у Шадрина кончились деньги и судьба спектакля была под угрозой, она сделала их из каких-то старых пальто, тряпок и так далее… Благо школу, как сделать спектакль дешево, мы хорошо уже знали к этому времени.

А Саша Бакши? Замечательный композитор, научивший меня тому, что в спектакле есть не только буквальная музыка, но его воздух, который состоит из дребезжания чайных ложечек в дачных чашках, из шарканья ног и тишины.

И как это ни странно, в спектакле объединились все артисты театра и еще много приглашенных, и это было похоже на дружбу. И на счастье. Это не было «дружбой» и не было «счастьем», это же театр, но было похоже и на то и на другое. И как бы ни повернулась судьба потом, я благодарен всем участникам этого спектакля и Валерию Ивановичу Шадрину за это чувство.

Спектакль был поставлен в 2010 году и был московской частью Международного Чеховского фестиваля, а потом все сто человек и огромный движущийся транспортер поехали на гастроли в Германию и Австрию. На сцене нашего театра спектакль шел в репертуаре несколько лет.

Темные аллеи

Взять несколько рассказов. Это случаи, истории, рассказанные в мужской курилке. Невероятные любовные истории. То, что в обществе не рассказывают. Люди выдают тайное. Торопятся. У каждого – семь минут. Максимум. Надо успеть рассказать. И показать. А истории невероятные: пожар! Убийство! Любовь и смерть в танце! Гробы! Урод! Еще танец! И опять любовь.

Рассказывают, преодолевая себя, свою закрытость. Тайные истории. Непристойность. Вопросы без ответов – как может быть такое:

– как из одного взгляда получается смерть?

– как из брошенной спички – пожар?

– как описать лицо женщины на морозе?

– как, почему можно влюбиться в дурную проститутку?

– почему с гордой, хорошо одетой женщиной можно обращаться как с тряпкой, и она это позволяет?

– а в другой момент не позволяет ничего?

– почему все умирают от любви? А если выживают, то потом не говорят об этом, как сидельцы, возвратившиеся из лагеря?

– почему «влипаешь», хотя думаешь – пустяк?

– и почему, кем все это прекращается? Тайна. У любви не женское лицо.

Балалайка!!! Надо, чтобы эти рассказы шли под балалайку! Что-то пошлое в сочетании с «клейкими пахучими листьями». Неприличный, блатной язык на натертом паркете. Рассказывают то, о чем обычно молчат. Балалайка в старой, пустой квартире. Момент откровений. Джентльмены, но потертые. Эмигранты, ушибленные своим прошлым.

Сделать спектакль «не Женовач», то есть не «вялотекущий реализм», а оголенные провода высокого напряжения, после обрыва лежащие перед тобой. Как их взять? Искрит. Сковородка. Каждый свою историю бросает на эту сковородку, и она шипит.