Новый курс. Разговоры с самим собой

Вроде одета нормально… даже красиво. Едут, отблески огней парижских улиц по их лицам за стеклом. А хор поет: «Он отогнул край ее перчатки и продолжительно поцеловал руку…» Какой-то человек с собакой перешел им дорогу… Кто-то роняет что-то рядом, потом другой человек тоже роняет, но на другой стороне… Какой-то балет кругом, не поймешь. Все это цепочка случайных совпадений, разные варианты, но петля сходится на одном: не убежать ему, бедному.

Пятый эпизод. Кино. Пришли на Чаплина, а вдруг – хроника Гражданской войны и Чапаев. Наваждение: прошлое не отпускает. Ему плохо, она вытаскивает его из кинотеатра, как с поля боя.

Шестой эпизод. Путь домой по крышам Парижа. Разговор продолжается, то есть хор поет то, что они говорят друг другу. Хор поет церковный хорал на бунинский текст, текст их разговора: он сказал то, а она сказала это… Он сказал… она сказала… Важно, что все время они разговаривают. В этом их любовь. Лекарство от одиночества. Вроде нашли друг друга, но уж очень похоже на отпевание. Осталось немного.

Рабочие все время подставляют им старые гравюры лестниц, мосты на каких-то старых фотографиях, крыши домов, дверь подъезда, кабину лифта, крутят, вертят, убирают… Она летает, а он ее поддерживает, и всё разговаривают, разговаривают… Включают свет в подъезде, они поднимаются, свет то и дело гаснет и чередуется с темнотой. А им всё подставляют лестницы и подставляют. И наконец – темнота, звук ключей, открывают дверь, входят, стенка переворачивается, и они – внутри. И – раз! – она голая за стеклянной дверью ванной. И хор прекращает петь. А он становится на пуанты. Старый матадор. А она – там. И танец. Танец. Танец. Его и ее – через стеклянную дверь ванной.

Тут что-то есть!

И седьмой эпизод. Смерть.

Ему привезли «вагон метро», обставили его, еще танцующего, креслами, окном, потолком… Как бы поймали, загнали его в вагон, как в коробочку, он сел и откинул голову. Она танцует там, за дверью, а такой нейтральный голос говорит: «На третий день Пасхи он умер в вагоне метро. Сел и откинул назад голову». А она танцует. А голос все время повторяет одно и то же, как пластинка, которую заклинило.

Наконец, она оглянулась, оглянулась лицом Ани и поехала вместе со своей дверью за окном его вагона. Ее лицо меняется на другое, третье… – и она поехала. Как будто его поезд отправляется со станции, а она осталась на перроне. А за окном начинают мелькать виды Парижа, огни, играет музыка… Какие-то русские пейзажи.

А потом – мытье пола.

Итак, что мы имеем?

Гонимый непогодой, русский эмигрант, бывший генерал белой армии, зашел в русское кафе на одной из улиц Парижа, где встретил официантку, тоже русскую, тоже эмигрантку. Встретил и, к удивлению своему, влюбился. Пришел завтра. Потом пошли в кино. А потом в ресторан. А потом она у него осталась. А через неделю он умер в вагоне метро. В кино они смотрели «Чапаева», русский фильм, недавно вышедший на экраны. При виде Чапаева, который мчался на него с открытым ртом, ему стало плохо, еле дошел до дома.

Цепь случайностей, петля затянулась. Прошлое, возраст, эмиграция, сломанная жизнь, Чапаев – все это догнало, и петля затянулась.

А все случайно. «Случайно». Случайно зашел в это кафе, а не в другое, мог же открыть дверь рядом, кафе-то в Париже о-го-го!

Нет, потянуло сюда, в смерть.

Предрасположенность к смерти. Курица с отрубленной головой еще бегает и даже влюбляется. Но вагон метро уже готов, как и вагон трамвая для доктора Живаго.

Вагон, который ведет Чапаев.

И хор, который поет отходную, когда он еще идет по улице и только взялся за ручку двери этого русского кафе.

Хор волнами сопровождает его «случайные» решения – взять борщ (не рассольник!), котлеты (а не бефстроганов!), его трудное, надо сказать, решение позвать ее в кино…

Шаг за шагом петля затягивается, вздохи музыки показывают – еще шаг, еще, еще… Игра невидимой судьбы, материализованной в борще, котлетах, женщине, кино, Париже и Чапаеве.

О чем спектакль? О том, что человеку не дано. Одинок, хочет любви. Вот она! Не верит. Сомневается. Не может быть… Решился поверить… Кажется, это оно… Повел в кино, там случился припадок. Она спасла. Это она! Позвал домой – полное доверие. Легкость возникла. Легкость! А через два дня после Пасхи (после Воскрешения!!!) он умер в метро.

О том, что хочется жить, и – нельзя. Жизнь играет с ним бантиком на ниточке. Он наивен, жалок и прекрасен в своих порывах – вырваться из клетки, сомнения, что дверца приоткрылась, счастья первых шагов на воле, сердечного приступа от свободы, радостного возбуждения от обретения друга, любви, и – страшного, смертельного, финального танца. Танца вопреки – вопреки невозможности, вопреки судьбе, вопреки старости.

Последние дни человека, накопившего в себе энергию потерь и неудач. И – удача на два дня. Жестокая, недолгая награда. Горько-горько. Сладко-сладко. Безнадежно.

Можно назвать:

Лавстори № 36.

Paris Inn (как дешевая гостиница).

Генерал в пальто.

Баллада о солдате.

Баллада о генерале.

Это отпевание. Жанр – отпевание.