О «безмолвствующем народе» и «социальном взрыве, которого все нет и нет»

Можно вспомнить также, и самое страшное преступление из известных человечеству — уничтожение коренного населения Америки европейцами. По разным подсчетам, в процессе завоевания Америки было истреблено тем или иным способом от 90 до 120 млн человек[23]. Это — крупнейший геноцид в истории человечества. Конечно, истребление населения в ходе (и в результате) завоевания Латинской Америки не то же самое, что организация голода в

Индии или Ирландии: это был растянутый во времени и территориально процесс, а поведение индейцев никак не назовешь фатальным смирением. Но все же очевидно, что и масштабы сопротивления индейцев в целом не соответствовали размерам геноцида против них.

При этом надо иметь в виду, что с завоеванием Америки и установлением, например, в испанских владениях стабильного колониального режима геноцид индейцев не прекратился. Он просто принял другую форму — форму классической эксплуатации. Испанская колониальная администрация разрушила традиционную — общинную — форму хозяйствования, введя принудительный труд на земле (близкий нашей барщине) — «систему энкомьенды». Одновременно была введена «мита» — отработочная система на рудниках. В результате индейское население, например, в вице-королевстве Новая Гранада стало так стремительно вымирать, что это повлекло за собой резкое сокращение доходов казны и побудило испанские власти в начале XVII в. разрешить индейцам Новой Гранады вновь коллективно владеть землей («система ресгуардос»), а в 1729 г. даже издать указ об освобождении индейцев от «миты». Поскольку в Новой Гранаде «мита» отрабатывалась преимущественно на золотых рудниках, понятно, что вымирание индейцев должно было принять тотальный характер, чтобы заставить Мадрид смириться с остановкой работ на золотых копях. В вице-королевстве Перу «мита» отрабатывалась на ртутных, медных, золотых и серебряных шахтах. На ртутных шахтах гибло 100% рабочей силы, на серебряных — 80 из каждых 100 рабочих (впрочем, и остальные 20, отбыв свой срок, возвращались домой умирать)[24]. Считается, что в течение колониального периода на шахтах Перу погибло свыше 8 млн индейцев[25]. В начале завоевания испанцами Перу на территории вице-королевства проживало до 10 млн индейцев, а по данным переписи 90-х гг. XVIII в., их оставалось не более 600 тыс.[26].

Если бы само по себе катастрофическое ухудшение жизненных условий однозначно вело к восстанию, то вся колониальная история Латинской Америки была бы историей одной большой бесконечной партизанской войны. Такой войне благоприятствовали природные условия континента, общинная система, сохранившаяся у индейцев, тот факт, что эксплуататоры были захватчиками и иноземцами, пришлым элементом, не знающим местных условий и плохо к ним приспособленным, а также значительный численный перевес коренного населения и то обстоятельство, что захватчики не понимали местных языков.

Европейское Средневековье вообще было периодом не спорадического, а постоянного голода. Даже Жак Ле Гофф, не склонный, как и все представители школы «Анналов», особенно напирать на экономические и социальные вопросы, вынужден был специально подчеркнуть: «Средневековый Запад — это прежде всего универсум голода, его терзал страх голода и слишком часто сам голод»[27]. Голод был, понятно, уделом «плебса», а не сеньоров. Ле Гофф добавляет: «Эта социальная дискриминация бедствий, которые поражали бедных и щадили богатых, была настолько нормальна для Средневековья, что все удивились, когда внезапно появилась «черная смерть», эпидемия чумы, от которой гибли без разбора и бедные и богатые»[28].

Европейские средневековые хроники перенасыщены такими строками: «Великий голод свирепствовал во всей Кампаньи...»[29]; «Голод был столь опустошителен, что можно было опасаться, что истреблен будет весь род людской»[30]; «Многие бежали от голода в другие места, но по дороге ночью гостеприимные хозяева перерезали им горло там, где бедняги нашли приют и беженцы шли в пищу хозяевам»[31]; «Жесточайший голод поразил земли Ливонии. Люди ели людей, и с виселиц по ночам крали трупы повешенных, и ели их»[32]; «В Штирии, Иллирии и Каринтии ... был голод жесток, ели кошек, собак и лошадей, разрывали могилы и ели похороненных»[33]: «Так много было умерших, что живых не хватало, чтобы хоронить мертвых, и те лежали на улицах без погребения и были пищей волкам; и волки привыкли к человечине и долго еще охотились потом на людей»[34].