О Христе по-другому. Подлинный смысл Страстей Христовых

А раз это к тому же язык комментариев того времени и даже язык всего западного богословия, то тогда все становится тем более понятным. Серьезнее то, что на этом же языке переданы обычно и видения мистиков, сопровождающие появление стигматов. В таких видениях Христос, Богородица, сами святые выражаются этим чудовищным языком. В итоге, богословы, с которыми я спорю, правы, когда замечают мне, что и сами мистики, на которых я ссылаюсь, подтверждают их линию богословия; по крайней мере, если мы будем понимать их язык буквально и не будем учитывать сам механизм общения с миром иным.

В этом отношении, например, можно привести сообщение, которое получила от Христа Кончита (1862–1937), мексиканка и «простая» мать семейства. Она семнадцать лет была замужем, потом овдовела, родила девятерых детей, и, живя в заботах о всех этих детях, внуках и правнуках, нашла время, чтобы оставить нам потрясающее свидетельство о своих постоянных отношениях с Богом, о чем она делала записи в течение 40 лет. В этом отрывке Христос объясняет ей, как осуществляется переход от Его мысли к тому, что записывает Кончита:

«Вот так, внезапно, Я отражаюсь в твоей душе, как в кристалле. Там отпечатываются эти божественные лучи, и, под впечатлением этого, ты видишь, ты созерцаешь и ты понимаешь. Тотчас же, при помощи разума, ты облекаешь их в слова, тогда как Сам Я, не предупредив тебя, позволяю тебе сделать это более-менее точно; но с самых первых озарений, Я оставил в тебе субстанцию, сущность, фотографию того, что сообщается. И ты переносишь ее из своей души в способности разума, а оттуда на бумагу… Очевидно, что божественное, проходя через человеческое, облекается в форму и цвет того, кто принимает сообщения; но все это вторично»[275].

Мы теперь лучше понимаем, почему на Западе сообщения, полученные нашими святыми, формулируются всегда в соответствии с категориями, принятыми в господствующей линии нашего богословия.

Итак, мне придется доказать, что за пределами такого языка искупительный «механизм» пережитых мистиками испытаний не соответствует тому, как они его сами его определяют, но оказывается чем-то другим, тем, что мы уже начали приоткрывать, когда говорили о феноменах эмпатии. Сложная задача, должен признать, но зато она позволит нам проникнуть в тайну гораздо более прекрасную и глубокую, чем эта чудовищная теория о выкупе, данном Отцу, ради умилостивления Его гнева.

Физические страдания

Такой опыт разделенной любви между Богом и Его творением постепенно ведет того, кому выпало счастье к ней прикоснуться, к оставлению всего, что не будет Богом. Речь идет о постепенном, поэтапном отречении, предполагающем разные ступени добровольного или вынужденного очищения. Это долгий путь, медленное освобождение от всего, что привязывает нас к благам этого мира. Все это хорошо известно и не нуждается в подробном толковании.

Но помимо этого в жизни многих святых (хотя не у всех) встречается еще и желание пострадать физически из любви к Богу и ради спасения душ. Такая идея добровольного страдания совершенным образом вписывается в рамки традиционного богословия. Как Христос добровольно страдал, чтобы заслужить у Отца наше прощение, так и святой подвизается страдать, объединяясь со страданиями Христа и чтобы, в свою меру, поучаствовать в нашем искуплении. И, конечно, не только западное богословие подталкивало к такой инициативе, но из свидетельств многих мистиков можно заключить, что Сам Христос предлагал это или даже требовал у тех, кто удостоился Его любви.

Святая Джемма Гальгани (1878–1903) узнала об искупительной ценности страдания непосредственно от своего ангела-хранителя:

«Он мне сказал, что наслаждается каждым из моих малейших страданий, и что они наполняют души в Чистилище… Тогда, удивившись, я ответила: „Правда, страдания тела приносят облегчение душам в Чистилище?“ И он мне сказал: „Да, да, дочь моя, даже малейшее страдание приносит им облегчение“»[276]. На самом деле, у нее было не так уж много возможностей предаваться добровольному умерщвлению плоти. Ей и без того хватило разных, сменявших одна другую болезней, чтобы доказать ее абсолютную верность Божией любви. Она всю жизнь ужасно страдала, хотя и не искала этих страданий. Стоит сразу заметить, что нигде в ее речах, ни в этом отрывке, ни в других, нет аллюзий на идею какого бы то ни было возмещения ущерба, выплачиваемого Богу. Только уверенность, что любое принятое с любовью страдание способствует облегчению душ в Чистилище. И не более того. Такую действенность страдания можно, в итоге, объяснить и в соответствии с той схемой, которую я начал вам излагать, опираясь на опыт стольких мистиков. Любовь к Богу, от слепой верности до послушания Его повелениям, может даже на расстоянии очень помочь душам, еще не слишком далеко продвинувшимся на пути духовного развития, в их постепенном и поступательном обращении.