О женской стыдливости

Исповедники боятся, что стыдливость может помешать открыться на исповеди. Гильом Овернский в трактате «О таинстве покаяния» («De Sacramento paenitaentiae») говорит о том, что стыд и стыдливость, удерживающие от признаний во время исповеди, это дети гордыни. Одна знатная дама стыдилась своего греха и не признавалась в нем. Она умерла в благоухании святости, и епископ велел похоронить ее тело в церкви перед алтарем. Но ночью за телом пришли демоны и подняли страшный шум, его услышали ризничьи и разбудили епископа. После этого тело вынесли вон из церкви. Поджо Браччолини называл «тосканской исповедью» такую исповедь, в которой «из стыдливости» обо всем говорят иносказаниями, так что священник-исповедник ничего не понимает. Такую сдержанность можно понять, ведь за кающейся женщиной следят множество ушей, в том числе и нематериальных. Фома Кантимпрейский рассказывает, как одна жительница Камбре исповедовалась епископу в грехе похоти (притом еще и рукоблудии); она говорила очень воодушевленно и «в большой стыдливости», но грех был так велик, что бесы в ее спальне кричали «Фу!» от возмущения.

В Средние века не было уважения к частной жизни. Проступком считалось нарушение не общественного, а Божественного порядка. Так, например, если обвиняемый не сознавался в преступлении, достаточно было показаний свидетеля или же показаний против свидетеля, чтобы опорочить его репутацию. Улицы в городах были узкие, окна — без стекол, и границы личного пространства все время нарушались. Импотенция мужа служила достаточным поводом для развода, и, чтобы установить ее, прибегали к показаниям родственников и друзей. От них же зависело, сложится ли у женщины дурная репутация. Во Флоренции XVI века судья проводил расследование по делу Монны Сельваццы, которая обвинялась в занятиях проституцией. Соседка заявила, что видела, как та ложилась голой с голыми мужчинами и «проделывала все те штуки, что проделывают проститутки».

Когда судья занимается расследованием, допрашивает и выносит приговор, его не волнуют проблемы стыдливости. Однако следует принимать определенные меры, чтобы сохранить благопристойность. «Молот ведьм» Инститориса и Слейтера (1486) рекомендует во время допроса обвиняемой полностью раздеть ее и выбрить тело так, чтобы она не могла а складках одежды или в волосах спрятать какой-либо талисман, помогающий хранить молчание. Но раздевать и брить обвиняемых поручается благочестивым женщинам, и делать это они должны вдали от мужчин.

Если женщина появлялась обнаженной перед судом, что восходило еще к античной традиции (об этом писал, в частности, Платон в «Горгиасе»), она не считала, что нарушила правила стыдливости перед Богом. Святую Евгению обвиняли в том, что она долгие годы носила мужскую одежду: она жила в мужском монастыре среди монахов-мужчин, так как это был единственный монастырь в округе. Одна женщина, безответно влюбившаяся в Евгению, обвинила ее в изнасиловании. Тогда Евгения полностью разделась перед судьей, который к тому же был ее отцом, чтобы доказать свою невиновность. В своей речи она воззвала к Божественному суду и сказала, что не стала бы раздеваться и предпочла бы быть оправданной лишь на Страшном суде, явив свою чистоту Тому, ради Кого она ее сохранила. Но она не хочет, чтобы клевета восторжествовала над правдой. Бог обладает такой силой, что дает женщине силу, достойную мужчины, и для Него «нет ни женщин, ни мужчин, ибо все мы одно во Христе». Обычная человеческая стыдливость, которая не дала бы ей раздеться, уступает место жажде истины. Трудно сказать, насколько правдива эта история, но она была очень популярна. Она напоминала женщинам, что их стыдливость — это всего лишь земное, человеческое обязательство, возникшее вследствие первородного греха. Оно может быть отодвинуто ради истины высшего порядка.

Врач не заботится о стыдливости. Он без смущения говорит о длине пениса или о маленьком размере матки и проклинает неловкость сконфуженных пациенток. Джон Гадсденский в своем трактате 1595 года возмущается: как можно лечить женские болезни, в частности бесплодие, если женщины отказываются показать врачу мочеполовые органы? И это не просто риторический вопрос. Разве Макрина, святая IV века, не сказала, что скорее умрет, чем даст оперировать свою грудь? А Кристина Штоммельнская, скончавшаяся в 1312 году, отказалась дать врачу осмотреть ее ногу. Эти святые излечились чудесным образом — святость обязывает. Что касается бесплодия, то многие врачи Средневековья подозревали, что в основе его лежит страх перед совокуплением. Для лечения нужно было бы поговорить с пациентками, но осторожно, чтобы пощадить их стыдливость.